Евгений Старшов – Элеонора Аквитанская. Королева с львиным сердцем (страница 12)
В это время французы[29] (их войско было меньше немецкого) миновали Ахайю; путь их был нелегок и долог, потому что Людовик VII по своей тупости – чего греха таить! – повел свои рати практически в точности по тому пути, где ранее прошли и многое обобрали и разорили немцы. Мануил также хотел спровадить новую партию крестоносцев от царственного града, для чего даже подговорил свою супругу написать лично Элеоноре соответствующее письмо, однако его затея вновь не удалась – слишком велико было у французов желание увидеть поистине сказочный город, по сравнению с которым их Париж – кстати, далеко не самый лучший и богатый даже в самой Франции[30] – был воистину хуже всякой деревни. Интересно было б знать впечатления Элеоноры о Константинополе – но это не более чем несбыточное пожелание, а фантазию даже в научно-популярном изложении все же следует ограничивать. Однако Эд Дейский, королевский капеллан, оставил дошедшее до нас прекрасное описание Константинополя тех дней, отметив не только великолепие и безумную роскошь императорских дворцов («это – гордость Греции: слава его велика, но в действительности он еще превосходит свою славу»), многоэтажные дома, но и темную жизнь городских низов, где никто и никогда не придет на помощь, когда тебя будут резать («в Константинополе почти столько же воров, сколько бедных»). По прибытии в Константинополь французская королевская чета была торжественно препровождена во Влахернский дворец, где последовали три недели непрекращающихся пиров и празднеств – василевс знал, чем удивить и поразить европейских варваров. Эд писал о Влахернском дворце: «Красота его снаружи едва ли может с чем сравниться, а внутри она значительно превосходит все, что я в силах передать словами. Всюду тут только и видишь, что золото и живопись самых разнообразных тонов; двор вымощен мрамором с удивительным искусством». Жили Людовик с Элеонорой, однако, не в самом дворце (это было жилище императора, променявшего на него древний Большой дворец), а в пригородном Филопатиуме, только что приведенном в порядок после немецкого неистовства. Эд назвал этот дворцово-парковый ансамбль «усладой греков». Иными культурными мероприятиями, которыми василевс баловал короля и королеву, были богослужение в храме Св. Софии, охота с ручными леопардами, скачки на ипподроме и т. п.
Вместе с тем обстановка в городе и его окрестностях была неспокойной. Местные торговцы взвинтили цены, пользуясь случаем, да и товар был не высшего качества. С другой стороны, возмущение рядового воинства соседствовало с недовольством знати, у которой были крепкие дружеские и династические связи с сицилийскими норманнскими родами. На дрожжах недовольства крестоносных низов родилась идея – захватить царственный город и тем самым помочь своим дальним родственникам. Естественно, это было просто прикрытие для алчных намерений крестоносцев, и раньше знавших о баснословных богатствах Константинополя по рассказам участников I Крестового похода и купцов, теперь же видевших все воочию. В 1204 г. все это будет реализовано…
Дальнейшие события постоянно списываются латинскими хронистами на пресловутое коварство греков. Не обеляя потомков хитроумного Одиссея, отметим, что те и вправду давали к этому повод, как следует из длинного повествования Никиты Хониата: уж кто-кто, а он-то по идее должен был бы защитить честь своей страны, однако, рассказывая о всех хитростях и подлостях византийцев по отношению к латинянам, он в итоге признается: «Точно ли это делалось по императорскому, как говорили, приказанию, верно не знаю; но во всяком случае эти беззаконные и преступные дела действительно были… Кратко сказать, царь и сам всячески старался вредить им и другим приказывал наносить им всевозможное зло для того, чтобы и позднейшие потомки их неизгладимо помнили это и страшились вторгаться в области римлян». Но это – позже, когда византийцы морили голодом остатки разбитого крестоносного воинства, а теперь василевс, желая побыстрее спровадить французов, заявил Людовику, что Конрад одержал блестящую победу над неверными, взял их столицу – Икониум – и продолжает славный поход.
Византийская уловка сработала блестяще: по виду, ревнуя о славе, но на самом деле элементарно опасаясь, что все лучшее достанется германцам, французы дали требуемую императором ленную присягу и переправились в Малую Азию, где вскорости встретились с жалкими беглецами, поведавшими суровую правду. Людовик с Элеонорой прибыли в Никею, где встретились с Конрадом и его немногочисленным отрядом. Неизвестно, как сложилась бы судьба Крестового похода, если бы Людовик настоял на своем. Он планировал атаковать Икониум через Дорилеум, однако Конрад так запугал его трудностями «внутреннего» перехода по ущельям, при котором ему самому столь знатно намяли бока, что было принято роковое решение – выйти к побережью у Эфеса и двигаться в Сирию вдоль моря. В Эфесе Конрад опасно заболел, т. о. возникла непредвиденная задержка. Мануил со своей немецкой супругой прибыл в Эфес, где применил свои познания в медицине, лично леча свояка. То ли их не хватило, то ли в этом заключалась какая-то византийская интрига – короче говоря, василевс предложил Конраду отправиться вместе с ним в Константинополь, на что тот с радостью согласился, равно как и все его низведенное до размеров отряда воинство. Людовик с Элеонорой неожиданно оказались вроде как бы брошенными. Надо отдать должное Мануилу, он предупредил их обо всех опасностях задуманного предприятия, вновь советуя крестоносцам двигаться по побережью от одной византийской крепости до другой, однако достиг обратного результата: король даже обрадовался, что избавился от деморализованных и битых немцев и вновь стал сам себе головой.
Первым делом он отказался от затеи идти по побережью и пошел в глубь Малой Азии к реке Меандр, где даже нанес туркам поражение и дошел до Лаодикеи. Там внезапно он вернулся к первоначальному плану идти в Сирию вдоль моря – объяснить это можно, вероятно, тем, что жители Лаодикеи, прознав о приближении латинян, не только оставили город, но и забрали с собой все продовольственные запасы. Было очевидно, что в случае нужды только связи, осуществляемые по морю, смогут прокормить войско, резко от тягот деморализовавшееся. На пути к благословенной Атталии лежали Таврские горы, цепью тянущиеся вдоль южного побережья, и король завел свою армию в писидийские ущелья, где его уже поджидали турецкие засады (начало января 1147 г.). Авангард войска под командованием вассала Элеоноры Жоффруа де Ранкона (злая молва приписывала им преступную связь) оторвался от основного войска, чем тут же воспользовался враг и обрушился на армию короля с высот; сам Людовик отчаянно сражался, как рядовой боец – впрочем, именно отсутствие на нем каких-либо знаков его королевского достоинства спасло его от верной гибели или плена, турки б такую важную птицу не упустили. Французы понесли тяжелое поражение, но не были истреблены до конца. «Заблудившийся» авангард на следующий день объединился с остатками армии, причем аквитанцев, виновных, по мнению большинства, в давешнем поражении, чуть не порвали на куски. В итоге поредевшее и измученное войско добралось до Атталии. Свидетельство этого похода еще в XIX в. видел наш замечательный путешественник и писатель Авраамий Норов, в юности потерявший ногу в Бородинском сражении: «Проехав за Караюком продолжение обширной долины, в тени вековых дерев, мы начали подниматься при свете молодого месяца на крутизны исполинской горы Баба-даг; это древняя гора Кадмус, где сходились границы Карии, Фригии и Лидии… Но какое же пристанище в этом воздушном царстве?.. (Проводник) отвечал, что мы находимся невдалеке от одной сторожевой хижины, что если мы её найдем, то остановимся там, а если нет, то расположимся на первом уступе скалы. Не прежде как через полчаса самого утомительного пути и часто опасного, блеснул нам тусклый свет нашего маяка; наш вожатый был очень обрадован, что единственный надоблачный житель этого ужасного места был дома; даже утомленные наши лошади, почуя близость жилья, выражали свою радость ржанием; это ржание вызвало сторожа; старик с густою белою бородою и с зажженным смолистым суком в руке явился перед нами из облачной тучи, как чародей. В этой сцене было столько фантастического, что я как бы забыл свою усталость и глядел на всё это как на волшебную картину… У сторожевого старца Баба-дага хранится ржавый огромный меч, им найденный в ущельях горы; он никому его не продаёт: – это вероятно оружие крестоносца армии Людовика VII, которая потерпела столь ужасное поражение в дефилеях Баба-дага. Старец рассказывал много повестей нашему Суруджи, – но никто нам не мог передать его рассказов, потому что и наш случайный драгоман был не силен в турецком анатолийском наречии; этот меч пробудил во мне грустные воспоминания отчаянной защиты крестоносцев, и эти воспоминания толпились в моем воображении всю ночь».
Византийская Атталия, наместником которой был итальянец Ландольф, однако, встретила французов вовсе не так, как теперь она, будучи столицей турецкой ривьеры Анталией, встречает зарубежных туристов; скорее, это можно охарактеризовать фразой «все исключено». Однако полностью сваливать вину на греков в данном случае нельзя. Они хоть и драли втридорога, но армию еще кое-как кормили, а вот для лошадей корма взять было неоткуда. Кто был в Анталии, тот видел, какая там неприспособленная к хлеборобному делу местность: кругом горы, сам город ютится на каменистом обрыве. Кроме того, незадолго до прибытия французов атталийцев «объели» немцы епископа Оттона, а до того окрестные сельхозугодья разграбили турки. Обескровленная и обессиленная армия французов не могла силой пробиться в Сирию по киликийскому побережью, и потому протопталась под Атталией несколько недель, безнадежно теряя деньги и лошадей. В новое время иной раз встречаются сетования на то, что, мол, латиняне вполне могли бы взять Атталию, но у них не было осадных машин – но эти сетования абсолютно не профессиональны: даже сейчас в той местности весьма много хороших лесов (позже турки даже экспортировали оттуда древесину), а в Античности и Средневековье не было особо принято волочить осадные орудия вместе с войском (достаточно представить высоту тогдашнего требушета в 7–8 человеческих ростов!) – они довольно быстро производились на месте, опытных механиков и литейщиков металлических деталей всегда хватало, так что дело вовсе не в осадных машинах или их отсутствии. Людовик запросил у Ландольфа и василевса Мануила корабли для переправки в Антиохию, и в их ожидании и стоял под Атталией, причем однажды французы подверглись серьезному нападению турок. А вот о том, как греки (в том числе атталийские) торговали с крестоносцами, прекрасно пишет Никита Хониат: