Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 64)

22 июня 1954 г.

Если бы машина не останавливалась каждые десять километров, если бы я не боялся, что мы вернемся на станцию, если бы не преследовала мысль, что это я виноват в том, что Герман остался, хотя и тени моей вины тут не имелось, — то наступило бы то успокоение, освобождение, ради которого и отправился я в путешествие. Грузины, как мне потом объяснили, отличные шоферы и плохие механики. И когда мотор наш подчинился наконец усилиям тощего остроносого брюнета в ночной рубашке, заправленной в серые штаны, то он, брюнет, значительно повеселел и смягчился. А с ним — и мы все. Вскоре обогнал нас щеголеватый автобус со щеголеватыми интуристами на диванчиках, а рядом с шофером сидел, улыбаясь, Герман и махал нам ручкой. И дорожное счастье вступило в свои права. Крестовый перевал с резким, трезвым, горным миром вокруг и с остро ощущаемой южной и мягкой долинной жизнью у подножья. Это было ново, еще не переживалось. Автор угадывался, но этой его музыки я еще не слыхал. Чтобы вникнуть в нее, требовался больший душевный покой и ясность душевная, невозможная в кругу столь сложных спутников. Автобус остановился, мы столпились у обрыва, глядели на просторную-просторную голубоватую долину глубоко, глубоко, далеко внизу. И двинулись виражами вниз, и на одном из поворотов мы словно границу переехали — мягкий, душистый садовый воздух сменил суровый горный. Да, все, что рассказывалось о Военно-Грузинской дороге, оказалось правдой, но я чувствовал потребность еще раз, не спеша, пережить ее. Проспект Руставели горел вечерними огнями в киосках с водами Лагидзе, над входами в духаны, над кинотеатрами. Несмотря на будни казалось, что сегодня народное гуляние. Русская речь исчезла. Проспект шумел по-грузински. Возле гостиницы «Интурист» встретил нас довольный, спокойный, гладко выбритый Герман. Так начался месяц путешествий по Грузии. Союз писателей помещался в особняке, совсем восточном, не утратившем вид жилья богатой, вероятно купеческой, семьи. Деревянная терраса, увитая виноградом, выходила в сад. Тут мы и встретились с грузинскими писателями. Попробую передать сложные ощущения от знакомства с ними. Да. Юг богат, пышен, но и вреден. Ядовит. Тут тебе и малярия и дизентерия.

23 июня 1954 г.

Новые знакомые с их вежливостью, даже ласковостью, с их строгим соблюдением застольных правил, с вечной улыбкой, как будто и легкие и доступные, вместе с тем все ускользали, едва ты старался их понять. Особенно когда я делал обычную ошибку — старался поставить себя на их место. Для меня действительно было бы трудно держаться не просто, как бы принимая все время гостей. Я сбежал бы. Впрочем, и они порывались, бывало. Надо было проделать довольно сложную работу: понять, что люди эти настолько отличаются от меня, что ставить себя на их место не следует. Привыкнуть к этому. И смотреть снова. И тут они стали бы понятны, а черты, разлучающие нас, — второстепенны. Проще говоря, чтобы понять наших новых знакомых, грузинских писателей, надо было пожить в Грузии подольше. Впрочем, завлит грузинской киностудии, точнее, кинофабрики (так называлась она в тридцать пятом году), жаловался, что через полгода он решил, что понял наконец отношения между деятелями разных искусств Тбилиси. Оказалось, что он ничего еще не понял. Он утверждал, что народ тут сплошь обидчивый, мнительный, полный недоверия друг к другу. При всей веселости грузинское воображение направлялось в сторону мрачную и темную, так что кроме обид, действительно причиненных, мучили их воображаемые. Вчерашний друг, проведя бессонную ночь, просыпался, нет, выходил из дому твоим смертельным врагом. Вот он, вот южный яд, скрывающийся под пышностью. Поразили меня очереди, точнее, особенность местных очередей. Мужчины и женщины стояли отдельно. Иначе нельзя было при здешней простоте чувств. А они здесь были просты. При всем богатстве любовных песен и стихов крайне просты. И я вспомнил открытки, которые в Майкопе приносили любители в класс и где мужчины сплошь имели резко выраженный склад лица. Мы любили подсмеиваться над восточными людьми и рассказывать о них анекдоты. Мы поддавались обычной ошибке: если человек не умеет говорить как следует по-русски, что, с нашей точки зрения, было уж проще простого, то, значит, он глуповат. Тут, в Грузии, восточные люди являлись хозяевами и прежде всего никак не казались глуповатыми. Вокруг цвела их страна, с развалинами замков, с древней историей, песнями.

24 июня 1954 г.

Тбилиси жил шумно и до того не на привычный лад, что тогдашний корреспондент «Правды» пришел к нам в номер жаловаться. Под окнами нашей гостиницы на площади Федерации, как называлась она в те годы, до поздней ночи в маленьком садике-ресторане шумели посетители. Они обедали и ужинали истово, с соблюдением всех застольных обычаев, и их шум не переходил за известные пределы, но и не умолкал. Иногда пирующие пели вполне пристойно на много голосов. И корреспондент негодовал: это все заведующие различными учреждениями, директора трестов со своими ближайшими сотрудниками. Все пируют. Когда же они работают? Жаловался, что встретил в ресторане директора, получившего недавно восемь лет. Каким образом? Кто отпустил? И откуда у них у всех деньги? Кондуктора в автобусах ругаются, и весь автобус их поддерживает, если потребуешь сдачи с рубля. Платят рубль за любой конец! Сердитый, осуждающий, отощавший от жары, малярии, всей сложности тбилисской жизни, стоял он у окна, а пирующие с пристойным шумом наслаждались под окнами жизнью. И мы обедали в садике.

25 июня 1954 г.

С деньгами у нас у всех было туго, суточные и командировочные таяли с обидной в дороге быстротой, и неясным являлось — гости мы Союза писателей или существуем сами по себе. В первом случае грузинские писатели должны были кормить нас. До сих пор так оно и делалось — приезжих принимали широко. Но в это лето Союз прижали денежно. Очень вежливый представитель Союза или Литфонда, не помню сейчас, в канотье, невозможном в Ленинграде, но вполне уместном в Тбилиси, то появлялся в нашем номере в обеденное время, то исчезал. В первом случае с той степенью вежливости, которая нам явно не причиталась и тем самым вызывала недоверие, приглашал он, горячо приветствуя и холодновато поглядывая, всех нас спуститься в ресторанный садик и пообедать с ним. И мы, предводительствуемые товарищем Кешилавой, — так звали представителя Союза, — спускались из жаркого номера в столь же почти замерший и не дышащий от зноя садик. Чувство неловкости подавлял я, спускаясь по небогатым гостиничным лестницам, рассуждениями, что так полагается, что эта часть моих командировочных, что все идут и так далее. Мы занимали одну из открытых беседок. Тесно примыкая к ним, поблескивал бассейн, посреди которого бил невысокий фонтан. В бассейне плавала живая рыба. Время от времени появлялся повар в белом колпаке, неся в руках сачок с неоправданно длинной рукояткой. Он вылавливал из бассейна рыбу, показывал заказавшему и уносил в кухонные недра, о которых и подумать страшно было в такую жару. Впрочем, вино подавали во льду, боржом тоже, кормили вкусно, и ели мы не по погоде. Подавали кушанья с затеями. Например, бифштекс. На медном блюде — пылающие угольки. На них — второе металлическое блюдо, где ворчал, дожариваясь на твоих глазах, заказанный тобой кусок мяса. В тесном садике, в многочисленных духанах, в гостинице «Интуриста» город пировал, Тбилиси, не срываясь, радовался жизни. Иногда на обедах появлялся ладный, смуглый, сосредоточенно-жизнерадостный Паоло Яшвили и томный от полноты, барственно милостивый Тициан Табидзе[95]. Яшвили был внимательнее к нам, проще держался, не прятался в зарослях вежливости, как многие другие представители Союза. Прост был и Табидзе по величественности своей.

27 июня 1954 г.

С неделю прожили мы в Тбилиси, потом Штейн и Горев были приняты в ЦК у самого секретаря и пришли оттуда сдержанно оживленные, таинственные, приятно удивленные. Очевидно, приняли их лучше, чем они ждали. Выработан был точный маршрут наших путешествий. Решено было, что ездить мы будем налегке, оставляя чемоданы свои в гостинице. Так мы и сделали. Купили ручные чемоданчики. Мой прижился. Я до сих пор езжу с ним в город и очень к нему привык. И он, хоть пообтерся боками и потерял одну боковую застежку, служил вполне исправно. Через девятнадцать лет с этими чемоданчиками съездили мы в Боржоми, Гори, Самтреди, Кутаиси, Поти, Батуми, возвращаясь время от времени на жаркую, бездыханную свою базу. Спутником нашим, точнее, проводником нашим, был молодой драматург — Карло Каладзе. И не проводником он был, а как бы разъездным, гостеприимным хозяином. Начались поездки наши ранним утром, непривычно ранним утром, как свойственно это настоящим путешествиям. И утро было ясное, и как в ленинградские летние дни вдруг чувствуешь острый холодок, напоминание о сущности климата, здесь в утренней прохладе угадывался готовый вот-вот проснуться зной. Дачный поезд бежал бойко, но станции не давали ему разбежаться. Мы все останавливались у платформ, которые кипели, несмотря на ранний час и будний день, пестрели веселой, праздничной толпой. «Цхали-и!», «Вашли» — орали мальчишки, продавцы с холодной водой и грушами. Кричали, расставаясь или встречаясь, не то целые кланы, не то просто друзья-приятели. Тут, как и на проспекте Руставели, стояли у стен или прохаживаясь с достоинством ладные, слишком ладные щеголи, насквозь пропитанные сознанием своей красоты. Одеты они были то на южнорусский безудержно элегантный лад — с галстуками, с платочками в боковом карманчике, то по-кавказски — в черкесках белых, кремовых, с шапками набекрень. Девушки, как часто на юге, были в массе своей кубастенькие: коротконожки, излишне широкоплечие. Но попадались и настоящие невесты: стройные, все в белом, глаза опущены. Тут сознание своей значительности внушало и мне уважение и не казалось излишним. Жизнь, не то бурная, не то несдержанная, так и бросалась в глаза.