Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 59)

26 мая 1954 г.

Так много лет мы и пели: «Белеет парус ма́чи мо́чи». Теперь поет Наташа эту песню Андрюшке, но полностью. Его печальные слова и грустные слова, то есть концы, хотел я сказать, не задевают... Разница между Наташей одного года и двух была огромна, но пяти или шести — незначительна. За два последних лета в Разливе окончательную форму приняла песенка о Травушке-муравушке. По Наташиной просьбе добавил я следующие события в историю с башмачками. Жучок ей выпилил обувь уж больно тяжелую. Позвали мышку обточить и облегчить башмачки. Когда уже заканчивала она это дело, появился охотник. Он подумал, что мышка кусает девочку, и хотел ее застрелить. Но Травушка объяснила охотнику, как обстоит дело, и он попросил у мышки прощения и угостил ее салом. И только после всех этих приключений прибегала Травушка домой, и папа укладывал ее спать и пел ей песенку: «Уходи скорей, мороз, уходи в свои леса». За это время без малейшего участия с моей стороны — за 34 и 35 год разработала Наташа со многими подробностями окончание «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях». И в самом деле, пока несчастья — рассказ идет не спеша, а как все наладилось — так: «Я там был, мед, пиво пил» и все. И конец. А больше всего огорчали Наташу семь богатырей.

27 мая 1954 г.

Царевна спаслась, а семь богатырей и не знают об этом! И Наташа рассказывала: «Царевна говорит: “Еликсей (так называла Наташа Елисея), Еликсей, поедем к семи богатырям”. А он говорит: “Хорошо, поедем”. Приезжают они, а богатыри ужинают. Царевна говорит: “Поди спроси: где моя невеста?” А сама стала под окошко. Еликсей входит и спрашивает: “Где моя невеста?” Володя (Наташа дала имена всем богатырям: младшего звала Володя, а старшего — Петя) Володя шепчет: “Не говорите, не говорите!”, а Петя отвечает: “Нет, надо сказать”. И все они заплакали. А царевна входит в комнату и говорит: “Вот она я!”» В те же годы появился у Наташи сборник андерсеновских сказок. Читал я их, стараясь пропускать места религиозного характера, чтобы не вступать в объяснения. Но однажды просто с разгона прочел и запнулся. И Наташа сказала мне утешающе: «Папа, папа, я знаю. Андерсен еще при боге жил». Примерно в эти годы, а может быть, и раньше, во всяком случае, до переезда Наташиного на Литейный, подарили мы с Катюшей Наташе крошечный кофейный сервиз. Детской посуды, игрушечной, тогда почему-то не выпускали, и мы нашли в комиссионном венский сервизик: молочник, кофейник и одна-единственная чашечка. Бабушка сразу оценила сервиз и заперла его в буфет. Разрешала играть только в своем присутствии. Маленькая столовая в старой Наташиной квартирке во втором дворе дома 74 по Невскому. Наташа берет со стола чашечку — я разрешил ей — и медленно, на цыпочках, сверхъестественно осторожно, подняв плечи, идет ко мне. И как раз от избытка осторожности роняет ее на пол. Звон, вопль. Чашечка разбивается пополам. Наташа рыдает у меня на плече: «Бабушка заругает!» Но, услышав, что бабушка вовсе не ругает, а успокаивает ее, Наташа разражается еще более горькими рыданиями. «Теперь тебе чашечку жалко?» И Наташа в подтверждение несколько раз кивает головой, продолжая заливаться слезами. К даче в Разливе она привязалась. Когда мы приехали после одного из этих последних лет в Разливе домой, Наташа вдруг расплакалась в кухне: «Где мое крылечко? Где мой песочек? Где мое озеро?»

28 мая 1954 г.

Лето 1934 и 1935 годов, в той части, что связаны с поездкой в Разлив, слились у меня в одно. Наташа занимала прежнее место в моей жизни. А может быть, и большее. Разговоры делались наши все сложнее. Наташа увлекалась рисованием и говорила, что рисовать так же интересно, как слушать, когда читают. Однажды мы поехали кататься на лодке. Не в сторону Сестрорецка, а к Тарховке. Шли камышами, и берег, и само озеро исчезли, потом выбрались на простор и увидели крутой песчаный берег, а на нем отдыхающие и белые пятна их одеж. И долго, целый год, вероятно, рисовала Наташа цветными карандашами камыши и лодку среди них. Лодку пустую, люди не интересовали ее. В последнее лето стали у нее падать зубы, а один все не хотел, и мы пошли к знакомому врачу. Но Наташа подняла такой плач, что зуб не выдернули, а новый вырос совсем не на место, поперек. Только рентгеном его и обнаружили года три назад. И лето тридцать пятого пришло к концу скорее предыдущих — в августе уехал я в Грузию с Германом, Левой Левиным, Штейном, Горевым, Саяновым. Все помню, все путешествие, но нет еще умения, а, следовательно, и возможности рассказать его так, как оно этого заслуживает. Продукты Наташе возила наша домработница Тоня. Наташа очень радовалась ей и тайно признавалась, что очень без меня скучает. Вероятно, именно в это лето встретил я на широкой, песчаной улице, идущей к вокзалу, Мусю Малаховскую со своим сынишкой на руках. Она была необыкновенно красива, и прелестен был мальчик, и по дороге, шагая по песку, я был как бы приподнят, возвышен, будто королева со мной милостиво поговорила. Я никогда не был влюблен в нее, но любовался ею суеверно, почтительно. Впрочем, и тут я еще нем, говорить не научился. Впрочем, не обо мне идет речь. В 1935–1936 году зима шла беспокойная, шумная, вся связанная с Домом писателя почему-то. Гане почему-то надоел Разлив, она собиралась все куда-то в другое место и в результате не сняла дачу. А мы сняли комнату в Лисьем Носу. И уступили Наташе. Двухэтажная дача, оштукатуренная, желтая, возвышалась за зеленой хвойной изгородью.

29 мая 1954 г.

Три двухэтажные дачи в Лисьем Носу, вправо от полотна, в зеленой изгороди, были немножко потрепаны, средняя находилась в полном порядке. Там и сняли мы комнату. Третья — белая, окруженная густой изгородью из подобранных одна к одной стройных елочек, тесно-тесно, со смирно опущенными ветками — нравилась мне больше всех. Проезжая Сестрорецк, я всегда смотрел в правое окошко на эти три дачи, и все думал, кто там живет. А жили там дачники. И в средней хотели поселиться мы, рядом с Германами — внизу. А верхнюю комнату с балконами заняли Жуковы с дочкой Татой. Кончилось дело, как я уже сказал, тем, что мы там не поселились. Герман тоже бывал там наездами, а жили внизу Людмила Владимировна с Мишей, тогда двухлетним, и с подругой своей, которую мрачно называл Герман Машкой. Машка всем видом своим показывала, что осуждает Юру за то, что он появляется в Лисьем Носу так редко, со столь независимым видом, на собственной машине, в желтых автомобильных перчатках, таинственно счастливый. Но, осуждая, Машка привезла на дачу уйму своих родственников. Жуковы почти не бывали на даче. Во всяком случае, я не встречал их. Или встречал очень редко. Татка жила с какой-то воспитательницей могучего сложения и строгого обращения. И, наконец, в маленькой, нет, впрочем, не слишком маленькой комнатке внизу, рядом с многочисленными германовскими иждивенцами жили бабушка и Наташа. Шесть лет — возраст переломный. Да нет, Наташе исполнилось уже семь. Впервые в кротчайшем ее характере появилось нечто новое. Она обиделась, когда хозяйские девочки собрали больше черники, чем она, и опрокинула мрачно свое ведерко и пошла домой. Однажды, приехав, застал я Наташу в полном горе: она побила хозяйских девочек, и они отказались с ней играть. И я, после соответствующих объяснений, пошел к хозяйке и склонил девочек к миру. Вскоре узнал я, что плясала она перед ними и пела: «А мой папа-то писатель, а ваш папа не писатель». И тут поговорил я с ней так строго и серьезно, что больше никогда в жизни она это не вспоминала. Не хвастала. И вообще вдруг смягчилась опять ее душа.

30 мая 1954 г.

Побывала у нее мама моя. С папой моим познакомилась Наташа раньше, во время очередной загадочной вспышки температуры он был позван в дом и пришел лечить внучку. До этого и мама, и он в дом не допускались, и однажды я вышел с Наташей в Разливе к поезду, где они ехали, чтобы они хоть взглянули на нее. И когда поезд уже тронулся, папа стал кивать Наташе, со свойственной ему мужественной и достойной повадкой, решительно и мужественно разбивая всю конспирацию. Так и вижу его полуседую, красивую, решительную голову. Сегодня я косноязычен, но делать нечего. Продолжаю. Итак, мама побывала у Наташи и произвела на нее сильное впечатление, убедив Наташу, что умеет колдовать. И стала таинственно вертеть головой, а Наташа, как загипнотизированная, за ней. И мама весело засмеялась, и они остались довольны друг другом, хотя мама дразнила Наташу по непобедимой шелковской привычке. Вот приезжаю я на дачу. Иду по железнодорожному полотну. Наташа встречает меня, вышла на станцию с Людмилой Владимировной, Андрюшей — племянником Людмилы Владимировны. Миша — маленький, хрупкий, в чепчике — у него болело вечно в то лето ухо — у мамы на руках. Он глядит на меня внимательно и внезапно — по выражению лица нельзя было никогда угадать — спрашивает: «Ты по шпалам пришел?» Мы медленно идем к даче, обмениваясь новостями. Все благополучно, к счастью, только Машкина мама болела. На даче застаю я Цимбала, приехавшего навестить племянницу. И в первый раз за все лето идем мы гулять не в лес — к морю. По длиннейшей, ухабистой площади, просеке, хотел я сказать, или дамбе между болотистыми лесными зарослями выходим мы к невеселому берегу и вспоминаем, что где-то здесь при царе казнили. Жарко. Пыль. Уйма народа — сегодня воскресенье. На обратном пути пьем мы квас в киоске. Нет, клюквенный морс. Татка Жукова смотрит на кружку с жадностью. Я отплевываюсь с отвращением, говорю, что мы пьем лекарство. Наташа спит днем, потому что худенькая, и я пою ей «Травушку-муравушку». К середине дня полна дача гостей. Приехал Юра[91].