Евгений Шварц – Предчувствие счастья (страница 1)
Евгений Шварц. Предчувствие счастья. Дневники. Произведения 20-х — 30-х годов. Стихи. Письма
От составителей
«Едва я начинаю пробовать говорить о себе, пропадает всякое подобие голоса», — записывает Евгений Львович Шварц в дневнике 2 января 1954 года. К этому дню, однако, им было заполнено уже пятнадцать толстых тетрадей — «счетных книг», которые он начал вести с 9 апреля 1942 года. Дневник, который Шварц вел в 30-х годах, он сжег, уезжая из блокадного Ленинграда. Возможно, что многие страницы дневников 1942–1958 годов являются повторением утраченных записей — именно потому столь живо и ярко написаны воспоминания о детстве и юности. Они вошли в первую из четырех книг произведений и дневников писателя, выпускаемых издательством «Корона-принт» (Е. Шварц. «...Я буду писателем». — М.: Корона-принт, 1999). Детство и юность Евгений Львович Шварц (1896–1958) провел в южном городе Майкопе, который его отец, врач Л. Б. Шварц, выбрал местом жительства, когда ему за революционную деятельность было запрещено проживание в столицах и крупных городах. Воспоминания о детстве пронизаны любовью к Майкопу, столь много давшему Шварцу и в человеческом, и в творческом измерении: сохранившуюся до конца жизни дружбу, горькую, жгучую первую любовь, твердое решение стать писателем. На 1916 годе мемуары прерываются и о событиях 1917–1918 годов в жизни Евгения Шварца мы можем судить лишь по его письмам, адресованным подруге юности Варе Соловьевой. В апреле 1917 года в Царицыне Шварц был призван в армию рядовым студенческого полка, а в августе он уже в военном училище в Москве. В марте 1918 года Шварц сообщает В. Соловьевой из Екатеринодара: «Теперь я прикомандирован к автомобильному батальону до начала занятий в автомобильной школе». В дневниках Шварца нет воспоминаний о революции 1917 года и о гражданской войне. Шварц был лишен тоталитарного мышления, которое не признает нейтралитета, и занял сторону тех, кому нечего было терять и не за что бороться. Они просто жили в своем времени, и не было для них ничего важнее самой жизни. «Мне почему-то невесело рассказывать об этих днях. Получается от этого неверно. Я не могу описать отчетливо, как звон в церкви, все заполняющее чувство радости. С женой я живу не то что плохо, ужасно. Я нищ и вечно голоден. Халайджиева [жена Е. Шварца. — Ред.]... перессорилась со всем театром, и я, конечно, впутался в эти ссоры. Но за всеми этими событиями звенело, как колокол, то тише, то громче, предчувствие счастья». Так описывает Евгений Шварц себя двадцатипятилетнего в дневнике 1952 года.
Предчувствием счастья для Шварца были окрашены все годы — гражданской войны, коллективизации, индустриализации — долгого периода социалистического строительства. Жизнелюбие, юмор и доброта спасли его от драконов и теней сталинского режима.
Театр и сказка в творческой судьбе Е. Шварца были предопределены перипетиями его человеческой судьбы. Первые и не самые удачные пьесы Шварца («Ундервуд», «Приключения Гогенштауфена», «Клад») пронизаны духом нового, советского быта, и понятно, что без него в те годы пьесы просто не увидели бы свет. Но не будь в этих пьесах духа сказки, волшебства, чуда — не появился бы и любимый нами автор мудрого и веселого «Голого короля», лучшего из написанного Шварцем до 1937 года.
Закончился период ученичества, Шварц стал единственным и непревзойденным мастером нового жанра «сказки для всех».
Евгений Шварц известен в первую очередь как драматург, но именно из дневниковых записей-воспоминаний сложились мастерски написанные отрывки прозы — портреты Корнея Чуковского и Бориса Житкова, мемуары о детстве, зарисовка «Печатный двор». Будь отпущена Евгению Шварцу более долгая жизнь, мы, возможно, читали бы увлекательные «театральные романы» о Театральной мастерской и приключениях самого Шварца в недрах ТЮЗа, повесть о дочери, «физиологический» очерк о нравах коммунальных квартир или сатирический сценарий фильма о братьях-писателях. К некоторым впечатлениям прошедших лет Шварц возвращался не однажды, словно отбирал, отделывал, обрабатывал наиболее интересные из них для печати. Приступая к публикации дневников Е. Шварца, составители попытались объединить мемуарные записи тематически и, по возможности, хронологически.
В эту книгу вошли произведения Шварца, написанные им в 1924–1937 годах, — сказки, пьесы, шуточные стихи. Отобранные для этого издания письма писателя адресованы тем, о ком упоминается в дневниках. Письма и стихи, а также комментарии к ним печатаются по сборнику «Житие сказочника. Евгений Шварц. Из автобиографической прозы. Письма. О Евгении Шварце». — М.: Кн. палата, 1991. Комментарии к произведениям составлены Е. М. Биневичем. В этом издании также использованы примечания к книге «Е. Шварц. Живу беспокойно...: Из дневников». — Л.: Сов. писатель, 1990. Составители искренне благодарны Е. М. Биневичу и К. И. Кириленко за разрешение использовать опубликованные ими материалы.
Дневники
30 августа 1953 г.
Особняк Черновых на бывшей Садовой улице, ныне улица Энгельса в Ростове-на-Дону. Двадцатый год. Театр Театральная мастерская захватил особняк, не без участия хозяев. Дочка их, ее муж, брат мужа — все артисты театра. Старики Черновы забились в одну комнату в глубинах особняка. Изредка покажется в коридоре маленький седой армянин с изумленными, осуждающими глазами и скроется. Зал черновского особняка, большой для богатого дома, превращен был в крошечную театральную залу. А мы, случайно встретившиеся, едва вышедшие из юношеского бесплодного, несамостоятельного бытия, стали профессиональными актерами. И не верили этому. Быт в те дни был сложен.
31 августа 1953 г.
Ростовские мальчики и девочки, знакомые еще с гимназических времен, разных характеров, разных дарований, полные одним и тем же духом — духом своего времени. Сначала собирались они и обсуждали книги и читали рефераты о литературных событиях двух-трехлетней давности. Назвали они свою компанию (это была, конечно, компания вроде тех, что вертелись этим летом вокруг нашего дома) «Зеленое кольцо». Тогда только что прошла пьеса Гиппиус под этим названием о молодежи, которая жаловалась, что «попала в щель истории» и не находит себе места в жизни. И эта компания пыталась от избытка сил найти подобие веры, но пышная и мутная символически-религиозно-философская культура тех дней только манила их, импонировала, но оставалась им в сущности чуждой. Оставались они теми же юношами-подростками, только язык у них был богаче и лучше подвешен. Впрочем, кто знает, как разговаривают они, оставшись одни. Компания эта так и разошлась бы, но в ядре ее подобралось несколько людей, по-настоящему любящих, нет, влюбленных в театр. В 17-м году поставили они «Незнакомку» Блока. В 18-м — уже при нашем участии — «Вечер сценических опытов». Мы — это краснодарская компания, переехавшая в Ростов учиться: Тоня, Лида Фельдман и я[1]. Ставил все спектакли Павлик Вейсбрем, которому только что исполнилось 19 лет. Во второй спектакль, в «Вечер сценических опытов», входили «Пир во время чумы», отрывок из «Маскарада» и отрывок из какой-то пьесы Уайльда, не вошедшей в собрание его сочинений, совсем не помню какой. Вроде мистерии. Вейсбрем говорил вступительное слово, переполненный зал слушал внимательно. Он говорил о счастье действовать и объединять людей. Вот по нашей воле сошлись тут люди, забыли о своих интересах, подчинились искусству. Второй спектакль еще более объединил компанию. Это уже был кружок.
1 сентября 1953 г.
Но и кружок этот, вероятно, распался бы, не сойдись так исторические события. Наиболее определившиеся из молодежи и раньше держались крепко за это дело. Самым любопытным из всех них был Павлик Боратынский, о котором Вейсбрем говорил, что он «человек трагический». Он, как все герои своего времени, был временем порожден и нарушал его законы как хотел. Впрочем, время как раз поощряло к этому роду нигилизма. Он необыкновенно спокойно, весело и бескорыстно лгал, чем восхищал и ужасал меня. Красивый, стройный, спокойный, почти мальчик, с женщинами он был безжалостен, за что они и не слишком обижались. Он и не обещал им ничего другого. Помню, как брезгливо говорил он об одной из наших подруг — артистке, что у нее отвратительно холодные руки. Он подарил ей пятирублевую бумажку с надписью: «На память о безумно проведенной ночи». И она смеялась, и мы тоже. Впрочем, в данном случае я не уверен, что такая ночь была. Но только потому, что холодные руки прекратили его домогательства. Актер он был не просто плохой, а ужасный. Вейсбрем совершил с ним чудо — он очень сильно сыграл Вальсингама в «Пире во время чумы», но и только. И, несмотря на это (или именно поэтому), он страстно любил театр. Еще до того, как Театральная мастерская стала государственным театром, он совершил преступление. Не было денег на декорации и на оплату зала. И Павлик украл шубу у богатого клиента, пришедшего к его отцу, адвокату. И театр был спасен. Боратынский был решителен, насмешлив, умен. Восхищался Андреем Белым — «Серебряный голубь» и «Петербург» были его любимыми книгами. Но вместе с тем был и хорошим организатором, и это ему во многом были мы обязаны тем, что театр не распался, пока обстоятельства не объединили нас крепче, чем было до сих пор. Жизнь не то что изменилась или усложнилась, а начисто заменилась. И в этой новой жизни нам нашлось вдруг место и как раз потому, что существовал театр. И вот мы реквизировали особняк Черновых, к изумлению хозяина.