Евгений Шмурло – Вольтер и его книга о Петре Великом (страница 12)

Приступая к новой работе и, естественно, по аналогии, сопоставляя ее с прежней, Вольтер почувствовал, что именно аналогии-то в данном случае и не может быть места. Метеором появившись на исторической сцене, шумно прогремев по всей Европе, Карл XII таким же метеором бесследно исчез, не оставив после себя ничего кроме воспоминаний. Новый Баярд, без страха и упрека, он вызвал восторг и удивление блестящим фейерверком своих деяний, на минуту приковал к себе внимание современников; но что же положительного, осязательного дал он своим царствованием?…[179] Понятно, почему «Histoire de Charles XII» сложилась в форме биографии. Иначе сложится работа о русском царе. Недаром ей будет дано название «История России при Петре Великом».

В записке Фокеродта Фридрих нашел указания[180], которые в корне изменили его взгляд на Петра. Ему теперь стало казаться, что только исключительное стечение благоприятных обстоятельств да невежество иностранцев сделали из царя героическую личность, каковой в действительности он никогда не был. Игрушка прихотей, достаточно, впрочем, неожиданных, чтобы придать им внешний блеск и ослепить глаза, Петр, в новом освещении Фридриха, оказывался совсем не тем всеобъемлющим и всепроникающим умом, каким рисовался он ему до сих пор, а сплошным сочетанием всевозможных недостатков человеческой натуры, при очень малом запасе положительных качеств. Из бестрепетного воина, незнакомого с чувством страха, Фридрих превратил героя Полтавы в подлого труса, теряющегося в минуту опасности, бессильного на поле брани, жестокого и беспощадного деспота, в предмет ненависти своих подданных. В такой обрисовке Петр, конечно, не мог рассчитывать на то, чтобы его трудолюбие, технические знания, любознательность и готовность ради ее удовлетворения идти на всевозможные жертвы – черты, которые прусский кронпринц еще готов признать за ним, – чтобы эти немногие положительные стороны в силах были затушевать и скрасить его недостатки[181].

Вольтер оказался гораздо устойчивее в своих взглядах. Фокеродт его не переубедил[182]. Контрасты и противоречия, наложившие столь темные пятна на положительные и выдающиеся черты в деятельности и характере Петра, не удивляют Вольтера: важно то, что царь сам сознавал свои недостатки и старался освободиться от них. Конечно, это варвар – но он творил новых людей. Варвар, он обладал, однако, таким источником силы, что не убоялся вступить в борьбу с укоренившимися воззрениями целого народа, пойти против самой природы. Сжигаемый жаждой познания, он бросил свою империю и поехал учиться в Европу. Он основал новые города, соединил каналами моря, выучил морскому делу народ, не имевший о нем ни малейшего понятия; старался привить общественность людям, совершенно чуждым понятия общественности[183], – все это, по мнению Вольтера, такие великие культурные достоинства, что их никак не следует забывать при оценке русского государя. Недочетов у царя было немало, и достаточно крупных; но не покрываются ли они тем духом творчества, какой сказывается в его работе, теми грандиозными планами, которые были всецело направлены ко благу родины и в значительной степени осуществлены?[184] Пороки и жестокость Петра, конечно, достойны всякого порицания; но разве убийство Клита мешает преклоняться перед Александром Македонским? Разве последний перестал быть для нас великим мстителем за Грецию, победителем Дария, любителем духовного просвещения, основателем Александрии и других городов, ставших центром всемирного общения? Разве мы не считаем его и теперь самым благородным, самым великодушным из людей?… Конечно, по храбрости и личной отваге русский царь не выдержит сравнения с Карлом XII; а все же, даже и с меньшим запасом их, Петр не боялся опасностей, смело вступил с врагом в бой, видел вокруг себя смерть и лично одержал победу над самым отважным воином, какого мы не знали[185].

Не трудно видеть, что в своей оценке Фридрих и Вольтер выходят из двух совершенно различных положений, и нельзя не признать, что французский историк гораздо шире взглянул на вопрос и, несомненно, гораздо глубже затронул его, чем будущий создатель Великой Пруссии. Фридрих стоял на точке зрения исключительно моральной: «порок» заслонил для него «добродетель»; по мнению принца, варвару, лишенному великодушия и гуманных принципов, не создать ничего великого и достойного уважения[186]. Этим легко объясняется и поворот во взглядах Фридриха: новые факты о неморальных поступках царя должны были неизбежно изменить прежнюю оценку. Не то Вольтер. Единичный факт сам по себе еще не много говорит ему. Он связывает его с другими фактами, ищет ему объяснения. Историческая личность для него есть нечто целое, неделимое, и судить о ней следует по конечным результатам ее деятельности. Отсюда и бо́льшая устойчивость во взглядах Вольтера на Петра. Новые факты, привнесенные Фокеродтом, могли поразить, заставить призадуматься, но сами по себе разве они изменяли то, что уже было сделано и достигнуто русским царем и уже служило на пользу человечества?

В Петре Вольтеру ценно не только то хорошее и великое, что он сделал, но и то, что он лишь намеревался сделать[187]. В духе времени, Вольтер видел в истории поучение грядущим поколениям и не мог игнорировать побуждения Петра. Историк должен радоваться возможности указать на положительные примеры, рассказы же о порочных деяниях и ужасах, совершенных королями, заслуживают одного – забвения. Напоминать о них значит только давать потачку дурным инстинктам. Станет ли римский папа церемониться с ядом и подлогами, зная, что Александр VI Борджиа собственно ими только и держался на престоле? …[188].

Этот парадокс до известной степени объясняет нам, почему Вольтер заинтересовался личностью Петра. Он не мог не чувствовать и не видеть, что в жизни далекой Московии совершился крупный переворот: обширная страна, до сих пор отделенная от остальной Европы не столько «морями», «пустынями» и «горами», сколько образом жизни, культурой и мировоззрением, вышла на мировую сцену и зажила общей жизнью с цивилизованными народами, причем вышла настолько сильной материально, что к ее голосу надо было прислушиваться, и прислушиваться с осторожностью, со вниманием. XVIII в. еще не ясна была постепенность и неизбежность такого переворота; причину его Вольтер, как и вообще все его современники, видел всецело в личности Петра, – вот почему он так ценил в нем великого культурного деятеля, принесшего благо миру; вот почему прощал его недостатки и считал фигурой, достойной стать предметом исторического исследования.

Заколебался, однако, и Вольтер, когда Фридрих, со слов Принтцена[189], якобы личного свидетеля, сообщил ему (в сущности, фантастический и вымышленный) рассказ о том, как Петр на пиру, ради потехи, собственноручно рубил головы стрельцам[190]. Как! Смягчать нравы, цивилизовать свой народ и его же истреблять! Быть одновременно палачом и законодателем! Сойти с престола[191] с тем, чтобы потом запятнать его преступлениями! Творить новых людей и бесчестить человеческую природу!.. Эти противоречия не умещались в голове Вольтера и представлялись загадкой, нуждавшейся в разрушении[192].

Вольтер не решался прямо оспаривать Фридриха, выступавшего во всеоружии подавляющих фактов; но в душе, кажется, ему хотелось найти оправдания для царя. Он чувствует, однако, что это не всегда окажется возможным; особенно смущает его смерть царевича Алексея[193], и тем не менее, по существу, он смотрит на явления иными глазами, чем Фридрих. Тот хотел бы лишь подводить итоги, все привести к одному знаменателю, философствовать, оценивая явления с предвзятой точки зрения; Вольтер же дорожит фактами жизни и «философии» противопоставляет «историю»[194]. Он не намерен умствовать, доискиваться первопричин. Нет; изобразить нравы людей, рассказать, что создал и чего достиг человеческий ум в наше время, особенно в области художественного, духовного творчества – вот единственная цель, которой хотел бы он посвятить свои силы, принимаясь за исторический труд. С этой точки зрения Вольтер сознательно уклоняется от всего, что носит слишком интимный и личный характер, опасаясь как бы не упустить из виду главного. Он считает поэтому нужным остановиться на пороге спальни и кабинета, не проникая дальше, из боязни превратить историю в сомнительные и пустые догадки, лишенные фактической основы. Какие у нас данные на то, чтобы с надлежащей достоверностью передавать беседы Людовика XIV с мадам Ментенон?[195]

Этим примером Вольтер точно хочет сказать: разве альковные слабости помешали Людовику сделаться королем-солнцем, создать свой «век» и внести в историю Франции ряд блестящих и славных страниц? Точно то же и Петр Великий. Разумеется, констатировать убийство царевича, участие в казнях стрельцов не легко, но… разве это помешало Петру сделать Россию великой, внести ценный вклад в культуру человечества? На темных, отрицательных сторонах личности Петра лежит слишком индивидуальный отпечаток, чтобы он имел право заслонять собой то светлое, общечеловеческое, вечное, что́ оставил по себе великий русский царь.

Изучение фокеродтовской записки вызвало у Вольтера новые запросы; за разъяснениями он обращается на этот раз к князю Антиоху Кантемиру, тогдашнему русскому посланнику при Версальском дворе. Фокеродт привел Вольтера в смущение некоторыми своими цифрами: в нынешней России насчитывается всего лишь 500 000 человек дворянского сословия, 10 миллионов податного населения, 150 000 духовных лиц, 800 000 казаков, – вообще население всей империи не превышает 14 миллионов; между тем 700–800 лет назад оно было в 30 раз больше. «Это удивительно! – замечает Вольтер: – ведь не опустошили же войны Россию сильнее, чем Францию, Германию или Англию! Говорят, много жертв уносит с собой сифилис и цинга; но все же факт сам по себе остается разительным!»[196] Удивление Вольтера понятно: если население уменьшилось в 30 раз, если теперь в России 14 миллионов, то, значит, раньше было 420 миллионов – цифра, действительно, колоссальная и невероятная. Все удивление, однако, основано на простом недоразумении, точнее, на небрежном использовании источника. Фокеродт говорит совсем не то, что вычитал у него Вольтер: он говорит, что Россия, по своим природным богатствам, в состоянии прокормить население, в 30 раз превышающее нынешнее[197].