Евгений Шмурло – Вольтер и его книга о Петре Великом (страница 13)

Небрежность Вольтера очень характерна сама по себе. Вольтер никогда не был кабинетным ученым; медлительная точность в работе была ему докучна; тщательность предварительных изысканий тяготила его; более литератор, публицист и философ, он ценил в историческом труде главным образом красивую картину, видел в ней кафедру, с которой мог провозглашать свои любимые идеи, и «какая-нибудь» цифра, дата, отдельное имя, по сравнению со всем остальным, казались слишком мизерным и мелочным, чтобы стоило затрачивать на них много времени. Эту черту в Вольтере-историке не лишне запомнить: позже она многое уяснит нам в процессе его работы над своей книгой и поможет разобраться в тех неприятностях, какие Вольтер, с одной стороны, создал другими, а с другой – вызвал их на свою собственную голову.

Неизвестно, что ответил Кантемир Вольтеру; пока дело с книгой заглохло. Вольтер, кажется, разрабатывал имевшиеся у него в руках материалы[198], но прошло еще несколько лет, прежде чем он сделал новый шаг в этом направлении.

Оживившиеся с воцарением императрицы Елизаветы сношения Франции с Россией вызвали в 1745 г. посылку письма короля Людовика XIV на имя русской государыни. К составлению этого послания[199] французское правительство сочло нужным привлечь Вольтера, как признанного стилиста[200], а тому это дало прекрасный случай завязать сношения с Петербургом. Через посредство д’Альона, французского посланника при русском дворе, он отправил туда две свои книги: экземпляр «Генриады», с приложением нескольких льстивых слов, на которые был такой мастер, для императрицы[201], и «Sur la philosophie de Newton» – для Академии наук. Почетный член лондонской «Royal Society», Берлинской академии наук, Болонского и Эдинбургского университетов, Вольтер считал себя вправе рассчитывать, что и петербургские академики не откажутся принять его в свою среду, чего, впрочем, он и не скрывал от д’Альона[202]; «Генриада» же (конечно, не столько сама она, сколько «льстивые пошловатости» на подносимом экземпляре) должна была задобрить русскую государыню: через д’Альона Вольтер хлопотал о присылке материалов, касающихся Петра Великого, историей которого, в связи с переработкой своей «Histoire de Charles XII», он думал, по его словам, заняться теперь[203].

Первое пожелание особых затруднений не встретило, и в почетные члены Петербургской академии наук Вольтер был избран[204]; туже шло дело с «Петром В.». Тогдашний канцлер А. П. Бестужев-Рюмин к желанию Вольтера отнесся отрицательно. В его письме к д’Альону он увидал, не без основания, смешение двух задач, двух тем: истории деяний шведского короля с историей деяний русского императора; новый труд французского писателя грозил явиться переработкой прежней «Histoire de Charles XII», в чем русское правительство, по мнению канцлера, отнюдь не было заинтересовано: царствование великого государя заслуживало особой, совершенно самостоятельной работы, и материалы, которыми располагало правительство, следовало использовать в целях их прямого назначения – прославления Преобразователя России, а не превращать их в какое-то подспорье для возвеличения недавнего опасного противника Русской державы. К тому же, полагал Бестужев, если и писать историю Петра, то собственными средствами, не прибегая к посторонней помощи в таком чисто русском патриотическом деле[205].

Напрасно напоминал Вольтер в письме к академику Миллеру о своем давнем желании посетить Петербург[206]; напрасно д’Альон сообщал кому надо: «Вольтер желает писать историю Петра Великого»; бесполезно писал об этом и сам Вольтер графу Кириллу Григорьевичу Разумовскому, президенту Академии[207]; не подвинулось дело и тем, что в 1748 г. Вольтер дополнил новое издание своих сочинений собранными им «Anecdotes sur le czar Pierre le Grand»[208], – приглашение не приходило; даже хуже: приезд отклонен был в самой недвусмысленной форме[209]. Скандальный разрыв с Фридрихом II вызвал еще бо́льшую осторожность по отношению к французскому писателю, и в Петербурге уже искали «виновных» в избрании его в почетные члены Академии[210].

Обстоятельства, однако, вскоре переменились, и для Вольтера подул благоприятный ветер. При русском дворе взошла новая звезда: молодой фаворит И. И. Шувалов, «русский меценат». Французское влияние с ним окрепло; французская литература нашла в нем мощную поддержку, а начавшаяся Семилетняя война превратила, в глазах правительства, недавних врагов прусского короля в людей «благомыслящих» и приятных. Слава Вольтера, как писателя, гремела тогда по всей Европе. Из трех наиболее выдающихся государей, которых породило предыдущее поколение, двух он уже увековечил: Людовика XIV и Карла XII; оставался третий монарх, Петр Великий. Рекомендация Вольтера на историческом рынке ценилась высоко, и было лестно заручиться его одобрительным отзывом. К тому же всепрославленного писателя не только почитали, но еще и побаивались: его перо, одинаково сильное как в утонченной лести, так и в ядовитой насмешке, было опасно, и потому практичнее всего было жить с ним в ладах и уже прямо выгодно обеспечить себе его услуги[211].

Вольтер добился своего. Он сделался историком Петра Великого. В начале 1757 г. он получил формальное предложение и не замедлил принять его. В противность мнению Бестужева, поручением «удостоен» был чужой человек, иностранец, на долю же своих, как увидим ниже, выпала служебная роль поставщиков сырого материала, из которого – так, по крайней мере, надеялись в Петербурге – талантливый писатель построит пышное здание во славу русского императора. Старый канцлер мог, однако, утешаться тем, что «посторонний» обязался написать не дополненное и исправленное издание прежней своей «Истории Карла XII», а совершенно самостоятельный и отдельный труд о Петре.

Как бы то ни было, но подготовительный к работе 20-летний фазис закончился; для Вольтера теперь начиналась сама работа.

Глава вторая

Переговоры с Вольтером велись через графа М. П. Бестужева-Рюмина, тогдашнего нашего посланника в Париже. Вольтера не только просили написать книгу, но и приглашали приехать в Петербург, как бы идя навстречу его давним желаниям. Однако поездку Вольтер на этот раз категорически отклонил. Тем изящным слогом, с той утонченной лестью, какими, казалось, в совершенстве владел один только он, Вольтер писал русскому посланнику: «Я получил письмо и первоначально думал, что оно из Версаля или из нашей Академии, а оказывается, это вы оказали мне честь написать его. Вы предлагаете мне то, о чем я мечтал целых 30 лет. Я не мог бы лучше закончить свою литературную деятельность, как посвятить остаток дней такому труду, как история Петра Великого; но состояние здоровья вынуждает меня дожидаться обещанных материалов у себя дома, среди того уединения, в каком я теперь живу»[212]. Можно почти с уверенностью сказать: о поездке в холодную столицу Северной империи Вольтер никогда серьезно и не думал, и все прежние разговоры на эту тему вел лишь с целью подвинуть Петербург на присылку исторических документов; а раз документы обещаны, цель достигнута – с какой стати предпринимать далекий и утомительный путь?…

Зато теперь можно направо и налево свободно разглашать о почете, какой ему оказали, и Вольтер, действительно, трубит на весь мир, давая полный простор своему тщеславию, которое нашло себе новую пищу и в том, что одновременно с приглашением из Петербурга пришло другое письмо – от Фридриха II, который, кажется[213], тоже звал Вольтера к себе в гости. «Прусский король прислал мне нежное письмо; надо думать, дела его пошли плохо. Самодержица Всероссийская хочет, чтобы я приехал в Петербург, и будь мне 25 лет, я поехал бы», – пишет он 4 февраля 1757 г. герцогу Ришелье[214]; «от прусского короля я только что получил очень нежное письмо. Русская императрица хочет, чтобы я приехал в Петербург», – повторяет Вольтер на другой день советнику Троншен: «но я не покину ваших Дэлис»[215]; «трогательное письмо, только что полученное мной от прусского короля, и приглашение императрицы приехать в Петербург не заставят меня покинуть Дэлис», – пишет он еще день спустя другому Троншен, банкиру[216]. Приятной новостью Вольтер спешит поделиться чуть не со всеми, с кем состоял тогда в переписке. На протяжении двух недель его письма полны «Петербургом» и «Петром». Кроме Ришелье и Троншенов, он пишет еще графу д’Аржанталь, герцогине Саксен-Готской, маркграфине Байрейтской, Сидевилю, графине Лутцельбург, M^me de Fontaine[217], в некоторых письмах возвращается к той же теме вторично[218].

Да, Вольтера зовут в Петербург, но он не поедет туда. Ему хорошо живется и на берегу Женевского озера, в двух изящных уголках, Délices и Monrion[219]; он слишком привык к своим швейцарцам и женевцам и не поедет ни в Петербург, ни в Берлин; ему не надо ни королей, ни императриц; он вдосталь насладился прелестями придворной жизни, с него довольно их; друзей и философию он ценит несравненно выше[220]. Приближается старость; здоровье слабеет; двор потерял прежний соблазн, и гораздо разумнее держаться настоящего счастья, прочного и устойчивого, чем бегать за разного рода иллюзиями[221]. Да и к чему подниматься с насиженного места, когда он живет в культурной обстановке, в постоянном общении с умными, изящными людьми? Свобода, полный покой, изобилие во всем, и подле M^me Denis, заботливый друг и товарищ. Они играют «Заиру»; роль Лузиньяна исполняет сам автор; за театром следует ужин в дружеской компании; к тому же кухня у Вольтера превосходная. Во внимание к здоровью знаменитого писателя никто не требует от него визитов; он вполне располагает своим временем и, далекий от забот, может без помехи скандировать Горация: «Beatus ille qui procul negotiis»[222].