Евгений Шмурло – История России. Судьбоносные события, военные конфликты, великие правители от образования Древнерусского государства до Октябрьской революции. 862–1917 годы (страница 13)

1. Древнейшая – из Новгорода, с характером чисто народным. Города: Ростов, Белоозеро, Суздаль.

2. Позднейшая – с юга, княжеская, начиная с Владимира Мономаха (даже раньше: Ярослав Мудрый основал город Ярославль на Волге); всего более обязана Юрию Долгорукому и Андрею Боголюбскому. Последний говорил: «Я всю Суздальскую Русь городами и селами великими населил и многолюдною учинил». Города: Переславль-Залесский, Москва, Юрьев-Польский, Дмитров, Стародуб, Галич, Звенигород, Тверь, Городец, Кострома и др.

Первая колонизация: переселенцы занимали ничью землю, устраивались самостоятельно, как могли и хотели; становились хозяевами на новых местах, ни от кого не зависимыми. Принеся из Новгорода вечевые порядки, они придерживались их и здесь. Таковы старые или старшие города.

Вторая колонизация: хозяином здесь был князь; земля была его собственностью; переселенцы селились на его землях. С первых же шагов они становятся в подчиненное к нему положение. Условия для развития вечевых порядков здесь отсутствовали. Таковы новые или младшие города (пригороды).

Переселенцы принесли с собой названия покинутых ими местностей и закрепили их за новыми поселениями; многие города и речки носят те же наименования, что и на Юге: Переславль-Залесский (то же и в Рязанской области: Переяславль Рязанский), Стародуб, Галич, Звенигород, Вышгород, р. Почайна, Лыбедь, Трубеж, Ирпень и др.

Княжеская власть сложилась здесь на иных началах, чем на Юге. Там – первые князья явились пришельцами; они застали общественный порядок уже сложившимся и готовым (земледельцы-смерды на собственной земле; городское население – крупные землевладельцы и купечество – с развитой вечевой жизнью), и им оставалось лишь доделывать его, устанавливать подробности. Здесь князья сами строили и создавали; здесь они являлись творческой силой. В Суздальской земле первый князь «обыкновенно находил в своем владении не готовое общество, которым предстояло ему править, а пустыню, которая только что начинала заселяться, в которой все надо было завести и устроить, чтобы создать в ней общество. Край оживал на глазах своего князя; глухие дебри расчищались, пришлые люди селились на „новях“, заводили новые поселки и промыслы, новые доходы приливали в княжескую казну. Всем этим руководил князь, все это он считал делом рук своих, своим личным созданием» (Ключевский).

Таковы были Андрей Боголюбский, брат его Всеволод III. Выросшие на севере, они воспитали в себе понятия и привычки иные, чем те, что сложились на юге. Это были люди земли, не утопий, с практическим, трезвым взглядом на жизнь, без увлечений и фантазий. Андрей Боголюбский сознательно, без сожаления, променял беспокойный златоглавый Киев на скромный Владимир, затерянный среди финских лесов и болот: здесь он был полным собственником и хозяином, с положением гораздо более прочным и устойчивым, чем то, какое мог дать ему Киев.

Так сложился новый тип хозяина и вотчинника.

Тип этот лишен той прелести, того блеска и благородства, которыми отличался характер южных князей: героев, предводителей дружин, которые не собирали себе ни золота, ни серебра, но все раздавали дружине и своей отвагой, беспокойной деятельностью расплодили Русскую землю, наметив границы ее европейской государственной области, неутомимо пробегая ее пустынные пространства, строя города, прокладывая пути через леса и болота, населяя степи, собирая разбросанное и разъединенное население. Работа благотворная, благодетельная, но этим она и завершилась: «Прочности, крепости всему этому они дать не могли по своему характеру; для этого необходим был хозяйственный характер северных князей-собственников. Южные князья до конца удержали прежний характер, и Южная Русь веками бедствий должна была поплатиться за это и спаслась единственно с помощью Северной Руси, собранной и сплоченной умным хозяйством князей своих» (Соловьев).

Они были троякие.

Вечевой строй не мог получить развития в Суздальской земле; старания старших городов удержать его успеха не имели. Против вечевых притязаний князья нашли себе опору в новых городах; им они оказывали, в свою очередь, всевозможную поддержку и столицей своей выбрали не Ростов и не Суздаль, где всегда могли встретить оппозицию со стороны местной аристократии, а ничтожный пригород Владимир на Клязьме. Новые города богатели, процветали, а старые хирели – хирел с ними и вечевой строй.

Ослабла родовая связь между князьями. Те духовные силы, что скрепляли князей если не в одну семью, то в один родственный союз, сильно теперь пошатнулись. Полновластный хозяин, неограниченный властелин у себя дома, в своих новых городах, суздальский князь таким же держал себя и в сношениях с сородичами. Они для него не младшие братья, а подчиненные; ими он считает себя вправе распоряжаться по произволу. «Хотел он быть самовластием», – говорит про Андрея летописец. Когда Ростиславичи Смоленские, его племянники, посаженные им в Киевскую землю, не исполнили его волю, Андрей Боголюбский не задумался приказать им уходить обратно в Смоленск, а двоих даже совсем хотел изгнать из Русской земли. «Мы до сих пор почитали тебя как отца по любви, – отвечали Ростиславичи, – но если ты прислал к нам с такими речами, не как к князю, но как к подручнику и простому человеку, то делай, что замыслил, а Бог нас рассудит». Слово «подручник» красочно определило сущность произошедшей перемены: «Южные князья поняли перемену в обхождении с ними северного самовластца; поняли, что он хочет прежние родственные отношения старшего к младшему заменить новыми, подручническими, не хочет более довольствоваться только тем, чтобы младшие имели его как отца по любви, но хочет, чтобы они безусловно исполняли его приказания, как подданные» (Соловьев).

Образовались вотчины-уделы. Завоевав Киев, а сам оставшись на прежнем месте у себя во Владимире, Андрей в корне подсек старый порядок перехода столов согласно «родовой лествице». На Юге этот порядок еще держится некоторое время, но в Суздальской области ему не стало более места. Территория распадается здесь на отдельные княжества, одно от другого независимые; каждое из них превращается в личное достояние князя, становится его вотчиной, то есть частной собственностью, которая переходит от отца к сыну, как отцовское наследие.

Раньше наследовали брат после брата, племянник после дяди, причем ни один князь не мог сказать: «Это моя земля, я располагаю ею, как хочу»: князь был только временным, не всегда даже пожизненным ее владельцем и правителем. Теперь это частная собственность князя, который передает кому захочет, брату или сыну, даже жене или дочери.

Две собственности, два хозяйства – это два мира, два отдельных замкнутых круга, и сколько возникло хозяйств, столько же образовалось и обособленных отдельных кругов-миров, иными словами, уделов. Таких уделов на Юге не могло быть, потому что там не было «хозяйств», княжества не составляли там частной собственности, у княжеского рода там все было общее, все были дети одного отца, внуки одного деда. «Мы не венгры и не ляхи, но потомки одного предка, и отказаться от Киева не можем», – говорят Олеговичи Мономаховичам. Любое княжество, будь это крупное: Киевское, Черниговское, или мелкое: Туровское, Торопецкое, все равно понималось как часть одного целого, связанная с другой частью узами кровного родства.

Вот почему удельный период начинается на Севере, со времени Всеволода III, не раньше; к периоду киевскому выражение это неприложимо. Летопись наша вовсе не знает слова «удел»; впервые выражение это встречается в половине XIV в. (договор сыновей Ивана Калиты). На Юге северному «уделу» соответствовали иные выражения: «стол», «волость»: такой-то князь сел на столе отца своего; такого-то князя лишили его волости.

В Суздальском крае общественный и политический порядок сложился иной, чем на Юге. Из этого нового порядка, как из зерна, выросло позже единодержавие и самодержавие московских государей.

III. Галич с Волынью

Галицкие и волынские князья каждый в своих интересах домогались гегемонии в Юго-Западной Руси. Первоначально успех был на стороне Галича, но он был непрочен:

внешние помехи: вмешательство во внутренние дела Галича соседней Венгрии и Польши;

внутренние помехи: вражда князей с местной аристократией-боярами (классом крупных землевладельцев).

Галицкий стол в течение всего XII в. переходил непосредственно от отца к сыну, стал наследственным в пределах одного колена:

Братья Василько и Володарь. 1097–1124.

Володимирко, сын Володаря. 1124–1152.

Ярослав Осмомысл, сын Володимирка. 1152–1187.

Владимир, сын Ярослава. 1187–1198.

Галицкие князья не переходили с одного княжения на другое, не переходила с ними и их дружина: служившие отцу продолжали служить и сыну. Дружинники, служившие у других князей в других областях вследствие постоянных своих переходов, мало дорожили земельной собственностью: последняя стесняла их. При своем кочевании с места на место они не могли образовать сословия, пустить прочных корней в области: везде они временные гости; значением и весом пользуются они, пока остаются неразлучными спутниками и верными советниками своего князя. Их службу очень ценят, князья не могут обойтись без нее; но стоит им только самим порвать с ней, покинуть князя – и все значение их блекнет, почва уходит из-под ног.