Евгений Шевко – 20 лет (страница 8)
Утро ударило в лицо холодным воздухом и криком: «Рота, подъём!» Я еле открыл глаза, жутко хотелось спать. Казарма медленно оживала – скрип коек, шорох формы, чьи-то маты. Мы строились в коридоре, неуклюжие, как щенки. Сержант, здоровый, с холодным взглядом, ходил вдоль строя, оглядывая нас, как мясник – товар. «Ну что, салаги, – сказал он, ухмыляясь. – Добро пожаловать в армию. Здесь вы либо станете мужиками, либо сломаетесь».
Я стоял, выпрямив спину, и думал о Кате. Её вера в меня, её тепло – это было моим щитом. «Я не сломаюсь, – решил я. – Ради неё, ради себя». Но в глубине души, там, где прячется честность, я чувствовал лёгкий холодок. Армия – это не прогулка по парку Паскевичей или защита диплома в универе. Это испытание, о котором я пока знал только по рассказам отца. «Тебя там убьют», – часто говорил он, зная, что я был слишком умным и интеллигентным для такого места, где мой отец прослужил 17 лет ещё при СССР. И всё же, глядя на сержанта, на парней рядом, на зелёную форму, что сидела на мне как влитая, я сказал себе: «Я справлюсь. Катя ждёт. А я иду вперёд».
День начался с построения на плацу. Солнце пробивалось сквозь облака, ветер гнал пыль по асфальту. Нас учили маршировать – «Левой, левой, раз-два-три!» – и я, спотыкаясь, пытался держать шаг. Мартин, мой новый товарищ, с которым только утром познакомились, шёл рядом и шептал: «Бери выше ногу, а то сержант заорёт». Я кивнул, но мысли были далеко. Я уже начинал сочинять Кате письмо: «Кать, я теперь солдат. Форма, берет, берцы, ремень – всё как в кино. Жди меня, я вернусь». И в этом воображаемом письме я был героем – сильным, уверенным, её Димкой.
Но реальность была другой. Реальность – это пот на спине, мозоли от новых ботинок, крики сержанта и усталость, что валила с ног. Реальность – это казарма, где пахло потом и железом, и парни, что храпели, ругались или шептались о доме. Реальность – это я, 22-летний парень, который ещё вчера целовал Катю у Сожа, а сегодня учился держать автомат. Но в этой реальности была и надежда. Надежда, что любовь сильнее расстояний, сильнее армии, сильнее времени. Я смотрел на небо над плацем – синее, с белыми мазками облаков – и думал: «Катька, ты моя земля под этим небом. Я выстою. Я вернусь».
Глава 10: «Месяц до присяги»
Июль 2005 года в в/ч 7404 был густым, как сироп. Солнце жарило асфальт плаца, но по утрам воздух кусался холодом, напоминая, что осень уже дышит в затылок. Моя жизнь теперь подчинялась расписанию: подъём, зарядка, строевая, наряды, отбой. Но в этой рутине я нашёл маяк – новость, что через месяц нас, молодых солдат, ждёт присяга. А после неё – три дня свободы! Целых три дня домой, к Кате, к родителям, к Бороде. Во внутренних войсках это был редкий подарок: в других частях отпускали на пару часов, а тут – трое суток. Я считал дни, как узник, выцарапывающий метки на стене. Катя ждёт. Я вернусь.
Быт солдата: пот, устав и картошка
Армейский быт был как машина: жёсткий, скрипящий, но безотказный. Подъём в шесть утра, кроме воскресенья – тогда нам давали поспать до семи, будто это роскошь. Утро начиналось с зарядки: два километра бега по территории части, в армейских штанах, с голым торсом. Температура порой падала до +8, и кожа покрывалась мурашками, но мы бежали, пыхтя, под крики сержанта: «Ногу выше, салаги!» Холод закалял тело, а бег – дух. Я чувствовал, как мышцы крепнут, как лёгкие привыкают к ритму. «Кате понравится, – думал я, – вернусь подтянутым».
После пробежки – умывание, бритьё. Щетина? Ни волоска. Сержант проверял подбородки, как ювелир – бриллианты. «Кто у нас сегодня щетинистый?» – рявкал он, и мы, краснея, тёрли лицо станком. Завтрак был быстрым: каша, чай, кусок хлеба с маслом. Но в первый же день я понял, что «быстро» – это не просто слово. Нас усадили за столы, мы, как на гражданке, начали жевать, смаковать, болтать. Ровно через пять минут сержант заорал: «Приём пищи окончен!» Половина роты осталась с ложками в руках, недоев даже суп. Я смотрел на свою миску, где плавали макароны, и думал: «Серьёзно?» Так нас научили глотать еду, как пылесос, и молчать за столом.
День делился на куски: строевая на плацу, где мы учились маршировать, как часовые механизмы; обед (мясо с кашей, компот); потом «полезные занятия». Это значило подметать плац, мыть полы в «располаге», полоть грядки, чистить картошку, таскать мебель или помогать на стройке новой казармы. Я таскал доски, красил заборы, выгребал мусор – всё, что прикажут. «Ты не на курорте, салага!» – орал сержант, и я, стиснув зубы, работал. Ужин – котлета, пюре, чай – был наградой. А после ужина – час свободы. Можно было писать письма, смотреть DVD, болтать с пацанами. Отбой в 21:30 или 22:00. Восемь часов сна – вполне хватало, чтобы утром снова встать и бежать.
Но были и наказания. Не выучил Устав? Не отдал воинское приветствие? Плохо подмёл листья? Наряд «на очки» – мытьё туалетов. Это было унизительно. Унитазы, вонь, щётка в руках. А если провинился серьёзно, «деды» подсыпали полведра песка с клумбы на пол и унитазы. «Убери, чтобы ни песчинки!» – рычали они. Я скрёб, пока руки немели, а внутри кипело: «Я не ничтожество. Я человек!» Но молчал. Главный урок в армии – не важно, кем ты был на гражданке, здесь ты такой, как все. Не дипломированный специалист, староста группы с высоким IQ – ты просто «запах», даже не дух, духом становятся после присяги, мы были только «запахами». Умение терпеть – вот чему я там учился.
Друзья и клички
Казарма стала домом, а пацаны – братьями. Мы быстро нашли общий язык, и каждому дали кличку. Сергей Горожков – Гордей, здоровяк с самодовольной улыбкой. Миша Мартовский – Мартин, такой же здоровяк, мечтал стать гинекологом, любитель шуток ниже пояса. Дима Атаманов, мой сосед по койке, – Атаман, тоже высокий (из первой четвёрки по росту), вечно молчаливый, но компанейский. Меня звали Шеф. От фамилии, конечно, но и потому, что мне было 22, старше почти всех «запахов», да ещё с высшим образованием. Я умел грамотно выражать мысли, придумал стратегию защиты от нападок «дедов» и «черепов», шутил про философию Канта, пока мы чистили картошку, и пацаны ржали: «Шеф, ты мозг!»
Через две недели мне стукнуло 23. День рождения в армии – это не торт и свечи. Нас, пятерых, загнали на кухню чистить картошку. Огромная ванна, полная клубней, и мы с утра до отбоя, с перерывом на обед, скребли ножами. Кожура липла к пальцам, спина ныла, но мы болтали, шутили. «Шеф, – сказал Гордей, – тебе 23, а ты картошку чистишь, как школьник. Где твой диплом?» Я засмеялся: «В Гомеле, брат. А здесь я солдат». Вечером Атаман сунул мне конфету из пайка: «С днюхой, Шеф. Держись». Это было лучше любого торта.
Моими друзьями стали Мартин, Гордей, Атаман и ещё пара ребят. Мы делились байками, мечтали о присяге, спорили, кто круче – «Рамштайн» или «Продиджи». Сидеть нам запрещали – можно было только в столовой или на занятиях. Остальное время – стой, ходи, работай. Но мы научились выживать, подбадривать друг друга. «Шеф, не трынди, а то опять на очки загремишь», – подкалывал Мартин, когда я увлекался рассказами про Катю.
Полигон и АК-47
Каждую неделю нас водили в баню – тот же бетонный зал с горячим душем – и возили на полигон. Ехали на армейском ЗИЛе, тент хлопал, как парус. На полигоне я впервые взял в руки АК-47. Тяжёлый, холодный, чёрный, пахнущий маслом. Сержант провёл инструктаж: «Это вам не игрушка. Один неверный шаг – и пиздец». Нам выдали «рожки» с боевыми патронами. Я смотрел на них и думал: «Это настоящие. Они убивают». Руки дрожали, когда я вставлял магазин.
Первая стрельба была кошмаром. Цель – ростовая фигура №4, 300 метров. На мушке её почти не видно! Уши заложило от грохота, руки тряслись, я стрелял, не веря, что попаду. Но попал. Чудом. Очередь, одиночные – я поразил и фигуру №3, и №4. Пацаны рядом мазали, а я, сам в шоке, получил пятёрку на второй поездке. Сержант хлопнул по плечу: «Шеф, молодец. С такими результатами – в РБО после присяги». Рота боевого обеспечения – это служба с оружием, почёт. А те, кто мазал, шли в МТО, роту материально-технического обеспечения: кухня, свиноферма, уборка. Их звали «свинопасами», и я был рад, что не попаду туда.
Но армия – это не только стрельба. Однажды мы таскали железные сейфы на полкилометра. Тяжёлые, как гора. Я думал, пупок развяжется, но нёс, стиснув зубы. Утренние тренировки – подтягивания, брусья, отжимания на кулаках и пальцах – сделали меня крепче. Я был молод, силён, готов ко всему. «Кате понравится», – снова мелькало в голове.
Запретный звонок
На курсе молодого бойца (КМБ) телефоны были под запретом. Мой Siemens A50 лежал у родителей. Но Гордей, хитрец, прятал свой телефон в потайном кармане, который сам пришил к форме. Иногда, когда сержанты не видели, он давал позвонить. Я знал Катин номер наизусть – 8-029-xxx-xx-xx. Однажды после обеда, в казарме, Гордей сунул мне трубку: «Шеф, минуту. Не трынди долго».
Я спрятался в подсобке, сердце колотилось. Набрал номер, пальцы дрожали. Катя сняла трубку. «Алло?» – её голос, мягкий, с хрипотцой, ударил, как ток. Я заговорил, стараясь уложить всё в минуту: «Кать, это я. В армии всё нормально. Присяга в августе, приезжай в Мышанку, я буду дома три дня. Возьми Бороду, он знает дорогу». Она была растеряна, голос дрожал: «Я… да, приеду. Работаю в багетке, дел много». Я выдохнул: «Люблю тебя». – «И я тебя», – ответила она. Время вышло, я отдал телефон Гордею. Сержант заорал про сбор, но я думал: «Она приедет. Она моя».