Евгений Шевко – 20 лет (страница 7)
Это было как удар. Но я понял: она права. Я провалился под лёд – в любовь к ней, и назад не выбраться. "Она втянула меня в это, и я сам этого хотел. С другими я бы выплыл, а с ней тону – и мне это нравится….". Мне стало страшно, по-настоящему.
Она закончила:
И я подумал: "Это не конец. Это только начало".
19 июня мы снова встретились в чате. Я вернулся к своему нику – Dzen, будто сбрасывая маску. Написал:
Я хотел отправить ей что-то тёплое, но она была не в духе. Позже она призналась:
Я запаниковал:
Она не знала, что с ней, но я чувствовал её боль через экран. "Она вымотана, но всё равно здесь. Ради меня? Или из-за меня?". Мне хотелось взять её боль на себя. Я понял: "Я люблю её сильнее всего на свете. Без неё я не живу – я существую".
Глава 8: «Армия»
Над головой уже висела армия. На факультете УПП военной кафедры не было, и меня дёргали повестками. В апреле я прошёл медкомиссию – выявили фимоз, сужение крайней плоти. В мае, после встречи с Катей, меня положили в больницу в Мозыре на операцию (скорее всего, конец мая – в переписке перерыв до июня). Швы болели, особенно когда целовались, и кровь приливала вниз – больно, но терпимо. Как-то раз, мы загулялись допоздна, и мой друг Андрей "Борода" предложил переночевать у него дома. Его старшая сестра вышла замуж, и комната пустовала, – это было сразу после операции. Швы тогда болели сильно.
Борода заправил кровать хрустящим бельем, пожелав «спокойной ночи» вышел, закрыв в комнату дверь. И мы остались вдвоём с Катей в ночной тишине. Вы просто представьте себе на секунду, какое счастье мы тогда испытывали. Это был подарок судьбы.
Когда целовались, кровь прилила к низу, и я скривился от боли. Катя хихикала: "Прости, я не специально..". Страсть между нами разгоралась уже не как костёр, а как пожар, сметающий все на пути.
К июню рубцы зажили. Однажды она приехала ко мне в общагу на выходные. В комнате 1117 стояли двухъярусные железные кровати – я спал на втором ярусе, брат внизу, а на соседней кровати спал однокомнатник Саша П*. Катя, забралась ко мне наверх. Вечером секса не было – швы ещё побаливали, но нам было чем заняться перед сном. Главное, не разбудить соседей по комнате.
6 июля я получил диплом и поехал домой, в Мышанку. Позвал Катю к себе домой. 8 июля она приехала на поезде в 12:00. Я встретил её у платформы, спрятавшись за кустами – военрук шарился повсюду, мог вручить повестку. Вел её обходными путями через огороды, она шутила: "Ты партизан?". Три дня и две ночи мы не могли оторваться друг от друга, наслаждались нашей любовью. Мне кажется, такое бывает только один раз в жизни, и то, далеко не у всех. В перерывах между страстью, ходили на пляж, купаться на старом русле реки. И снова засыпали друг в друге, как одно целое.
После этих дней и ночей полного счастья, я проводил её на поезд, а сам пошёл в военкомат за повесткой. Больше бегать не хотел. Любовь осталась в том лете 2005 года, а впереди ждала осень и долгая-долгая зима в армии.
15 июля 2005 года я уехал на поезде в военную часть в Барановичах, в/ч 7404, 4-я отдельная бригада охраны объектов.
Глава 9: «Дорога в часть»
Июль 2005 года уже вовсю дышал летом, но в воздухе чувствовалась приближающаяся осень – яркая, пёстрая, с привкусом тревоги. Две ночи с Катей, её мягкие губы, её смех, её «целиком и полностью» – всё это было как топливо, что гнало меня вперёд. Она уехала домой, а я остался один на один с собой и с повесткой, что лежала в кармане, словно свинцовый груз. Я устал бегать от военрука, прятаться за углами, выдумывать отмазки. «Хватит, – подумал я, – пора быть мужиком».
Я знал, где живёт военрук – старый панельный дом на окраине, третий этаж, облупленная дверь. Постучал, сердце колотилось, но я держал лицо. Он открыл, посмотрел на меня поверх очков, будто сканировал. «За повесткой?» – спросил без лишних слов. Я кивнул. Он протянул бумагу, пожал руку – крепко, по-мужски. «Смелый парень, – сказал он. – Молодец». Эти слова осели во мне, как медаль. Я шёл обратно, и в груди горело: Катя любит меня, военрук уважает, я – настоящий. Армия? Плевать. Я был окрылён, уверен, что она дождётся, что мы поженимся, что всё будет как в мечтах. Тогда я не знал, какие испытания ждут за горизонтом.
Через три дня, ранним утром, я стоял на пункте сбора в Гомеле. Воздух был свежий, пахло летним городом. Нас, пацанов, было человек тридцать – кто-то курил, кто-то пялился в асфальт, кто-то пытался шутить, но голоса дрожали. Врачи пробежались по нам взглядом: «Грудь вперёд, спину прямо, кашляни». Пульс, давление, пара вопросов – и вот я уже «готов служить Родине». Старший, капитан с усталыми глазами, скомандовал: «По машинам!» Мы погрузились в автобус, который вёз нас на вокзал. Я смотрел в окно, на улицы Гомеля, на людей, что шли по своим делам, и думал: «А я теперь солдат. Как странно».
На вокзале нас ждал поезд Гомель-Гродно. Вагон плацкартный, пахнущий потом, табаком и чем-то кислым. Я забрался на верхнюю полку, кинул рюкзак под голову и уставился в потолок. В 14:30 поезд дёрнулся, заскрипел, и мы тронулись. За окном поплыли поля, леса, деревеньки с покосившимися заборами. Кто-то внизу играл в карты, кто-то травил байки, кто-то пил водку, но я молчал. В голове была только Катя. Её глаза, как тёмные озёра, её волосы, что пахли ромашковым шампунем, её шёпот у Сожа. «Дождись меня, – думал я, – я вернусь, и мы будем вместе». Эти мысли были как якорь – держали, не давали страху пробраться внутрь. Я достал из кармана её фотку – маленькую, цветную, где она смеётся, откинув волосы. «Катька», – прошептал я и спрятал обратно, к сердцу.
– Эй, романтик, о бабе своей мечтаешь? – раздался голос снизу. Это был тощий парень с веснушками, Витька, как он представился позже. Он жевал сухарики с пивом и смотрел на меня с ухмылкой.
– А тебе что? – буркнул я, но без злобы.
– Да ничего, – он пожал плечами. – Все тут о ком-то думают. Только в армии это быстро выветривается, поверь.
– Посмотрим, – ответил я, хотя внутри кольнуло. «Катя не выветрится, – подумал я. – Она не такая. Да и откуда ему знать, если он едет туда же, куда и я?»
День в поезде прошёл незаметно. Я дремал, убаюканный стуком колёс, и видел её в полудрёме – мы снова на том дереве у Сожа, она смеётся, а я целую её, и нет никакой армии, никакого поезда. Проснулся от окрика: «Барановичи! Выгружаемся!» Час ночи, холодно, звёзды острые, как иглы. Нас, сонных, загрузили в армейский ЗИЛ – тент хлопал на ветру, скамейки скрипели, движок ревел. Дорога до части, в/ч 7404, 4-я отдельная бригада охраны объектов, была недолгой, но тряской. Я смотрел на тёмные силуэты деревьев и думал: «Вот оно, начинается. Новый этап в жизни, а ведь я ещё к предыдущему не успел привыкнуть… Всё так быстро закрутилось: и диплом, и любовь, и сейчас вот эта армия…»
Часть встретила нас тишиной и запахом хлорки. Нас повели в солдатскую баню – бетонный зал с облупленным советским кафелем, ржавые трубы, душевые головки, торчащие из потолка, как в каком-то старом фильме. Горячая вода хлестала, пар поднимался, и мы, тридцать пацанов, стояли голые, смущённые, под этими струями. Кто-то пытался шутить, но голоса тонули в шуме воды. Я смотрел на кафель, на свои ноги, на парней – таких же, как я, от 18 до 22, – пацаны, кажется, мерились размером причиндалов, с перепуганными глазами и неловкими улыбками. «Мы теперь братья, – подумал я. – По крайней мере, на ближайший год я тут». С высшим образованием в РБ тех лет надо было служить всего один год. Остальные, без «вышки», топтали берцы полтора года.
– Шевелись, не в санатории! – рявкнул сержант, и мы, мокрые, выскочили из душа. Старую одежду – джинсы, футболки, кеды – забрали в мусорные баки. Всё, конец гражданки. Нам выдали форму: новенький зелёный камуфляж, пахнущий складом, и береты, ещё жёсткие, необмятые. Я натянул штаны, куртку, затянул ремень. Размер подошёл, но чувствовал я себя как в чужой шкуре. «Солдат, – сказал я себе, глядя в мутное зеркало в раздевалке. – Похоже, теперь это я».
Казарма была длинной, с рядами одноярусных железных коек, серыми одеялами и запахом детского мыла, которым тут натирали полы во время влажной уборки. Свет ламп резал глаза, но усталость брала своё. Я кинул берет на прикроватную тумбочку, рухнул на матрас и вырубился. Перед сном мелькнула мысль: «Катя». Я представил её лицо – улыбку, чуть прищуренные глаза – и уснул, будто она была рядом. Подъём в семь утра, а не в шесть, как обычно, – поблажка для новичков, чтобы мы «адаптировались». Но я знал: завтра начнётся другая жизнь.