Евгений Шепельский – Архканцлер Империи. Начало (страница 42)

– Шибальба… – прошептал я.

Барон имел личный ад, свою Шибальбу, где, в точности как в преданиях майя, тело расставалось с душой посредством пытки тьмой и страхом.

– Амара, Шутейник – в клеть!

Они заняли места не прекословя. Бернхотт уложил туда же свои клинки.

– Они уже на этом этаже, мастер Волк!

Мы начали крутить лебедку, взявшись за тяжелые отполированные рукоятки. Клеть устремилась вниз. Меня терзал страх. Успеем ли спуститься сами? В этом помещении, где звуки разносятся так гулко, нет двери, и мы не сможем забаррикадироваться.

Бернхот крутил с пыхтением, слабость все же брала свое. Сколько ему понадобится времени, чтобы восстановиться, войти в полную силу? Хорошо хоть не кашляет туберкулезно, как лицедей…

Клеть спускалась больше минуты. Наконец снизу крикнули, что можно поднимать. Мы начали крутить рукоятки как бешеные. Мне уже казалось, хотя это была иллюзия, что я слышу лязг и грохот воинов Ренквиста, вижу отсветы фонарей на стенах наклонного коридора.

– Полезайте, мессир!

– А ты?

– Я заклиню механизм и спущусь по цепи. Скорее!

Я занял место в клети. Слоистый покров стен сенота устремился ввысь. Шибальба приняла меня в прохладные тленные объятия, растворила в сумраке, который, впрочем, быстро рассеял клин света снизу.

– Милый господин?

– Мастер Волк?

Я был рад слышать их голоса. Далеко вверху виднелся световой круг. Вот его заслонила тень: к нам по цепи спускался Бернхотт.

Он спрыгнул, тяжело пошатнулся, но я придержал его за плечи. Тут же над головой послышались крики, заметались тени. Кажется, я различил голос Ренквиста. Вот неуемный мерзавец! Ему плевать на опасную рану, ему нужно достать нас!

Цепь содрогнулась, ее явно пытались накручивать лебедкой, но клеть осталась неподвижной. Бернхотт, как и говорил, заклинил механизм.

Круг света наверху закрыла тень. К нам, понукаемые воплями Ренквиста, спускались незваные гости: двое… нет, трое…

– Дурачье, – выдохнул Бернхот. – Отойдите, мессир. – Он дождался, пока фигура в лиловом мундире спрыгнет на пол колодца, и ударил мечом куда-то в шею. Еще один стражник прыгнул рядом с клетью и был поражен ударом в бок. Третий замешкался, увидев, что происходит, но, понукаемый воплями, соскочил на дно колодца, как лемминг навстречу собственной гибели.

– Жаль, что отец не сумел бежать сюда в ту ночь… – проронил Бернхотт сумрачно. Наверху установилась тишина. Несколько человек, словно грифы на скалах, смотрели на нас, обступив края сенота. Один из них – наверняка Ренквист. У него хватило понимания, что посылать солдат на верную гибель бессмысленно. А вот когда он придумает принести несколько канатов и одновременно спустит по ним солдат – вот тогда нам придется туго. А он придумает, он сметлив, этот дьявольский гений. Но к этому времени мы должны сбежать.

Так и получилось.

Глава 26

– Ах эта провинциальная буколика, до чего она утомляет! – Шутейник привстал с сидушки и потыкал заостренной ореховой палкой сперва в одну воловью задницу, потом в другую. Задницы были обширные, обтянутые капитальной темно-коричневой шкурой в следах от укусов слепней и каких-то цыпках.

Рогатые отозвались унылым мычанием, их запыленные копыта били в дорогу с прежней усыпляющей размеренностью.

Амара, идя сбоку повозки, высказалась в том смысле, чтобы Шутейник не слишком дырявил шкуры, дескать, раны волов на таком солнце загниют, в них заведутся черви, и затем придется расстаться со скотиной, ибо лечить ее негде.

Никакого сострадания по отношению к животным – чистый и грубый, максимально жесткий практицизм, направленный на выживание человека.

– Ага, – сказал хогг, оттянул повязку на лбу и почесал синюшный, уже подживающий шрам от удара кружкой. – Тыкать палкой в задницу – это, конечно, подло, но без этой подлости наши волы, по-моему, вообще не идут.

– Аталарда уже близко, – сказала рябая проводница, вытянувшись в струнку и вглядываясь в даль. – Дальше попробуем идти вдоль ее русла… Мы и так уже изрядно запетляли свой путь, как трусливые кролики на капустном поле… Барон вряд ли теперь отыщет наш след…

– Уха – это великолепно! – прогудел Бернхотт из-под навеса. Рот его был, как обычно, набит какой-то снедью, а все мысли вращались вокруг еды и, разумеется, выпивки, которой мы все еще не могли разжиться.

– Вдоль Леса Костей пройдем? – поинтересовался гаер.

Амара кивнула.

– Ну не через лес же нам ехать… – подумала и добавила себе под нос: –…Хотя через лес путь выйдет короче…

Угу, от эльфийского леса до Норатора – двадцать миль. А в обход – я успел узнать – около сотни.

Я сидел рядом с Шутейником и уныло смотрел, как вол, оттопырив хвост, начал посыпать колеи дороги пометом.

Волы – основательные, но ужасно медлительные животные. Они способны двигаться долго размеренным неторопливым шагом, увлекая за собой значительный груз и не интересуясь ничем, кроме бесконечной травяной жвачки. Бык становится волом после кастрации и, поскольку холощение устраняет интерес к основным радостям бычьей жизни, начинает отращивать рога и, как ни странно, мускулы, превращаясь в огромное, выносливое, но совершенно инертное существо.

Такая пара волов нам и попалась: широкогрудые, с серыми загнутыми рогами, блестящими глупыми глазами, они тянули крытую рваным брезентом шаткую и скрипучую повозку по разбитым колеям проселка несколько дней подряд.

Меньше недели до лунного затмения.

Меньше недели на то, чтобы достичь Норатора.

Меньше недели на то, чтобы взять мандат в храме Ашара.

В груди моей поселился тяжелый, распирающий клубок.

Не знаю, где Амара раздобыла повозку с волами, но, когда она вернулась с упряжкой, на щеке алел свежий порез. Подозреваю, она получила транспорт с помощью денег Лирны, доброго слова и меча, а может, и только с помощью меча. В любом случае я был в неоплатном долгу перед нею.

Бегство из Шибальбы запечатлелось в моей памяти обрывками. Помню, как мы петляли по скользким от влаги переходам вслед за Бернхоттом и как он привел нас в невысокий зал, стены и потолок которого явно были обработаны каменотесами. В глубину тянулся двойной ряд саркофагов из багряного камня – с простыми, неузорными стенками, крышки со всех сброшены, разбиты. Ренквист, очевидно, обыскивал упокоения, вынимал погребальные одежды, золото, дорогое оружие и украшенные каменьями чаши, или что там еще обычно кладут в могилы сановных особ как долгосрочный вклад… Свет ламп выхватил из тьмы мертвеца: человек в салатовой робе валялся на полу лицом вверх, прикованный к стене на короткую цепь, глаза раскрыты, в них навечно застыло выражение глубокого страдания. К моему горлу внезапно подкатил ужас, ведь это и я мог так же лежать в том зале… Пришлось остановиться. Я уперся рукой в стену саркофага и начал делать размеренные вдохи.

Тем временем Бернхот ушел далеко вперед, хрустя битым камнем покровных плит.

– Эй! – позвал он из сумрака. – Помогите. Нужно сдвинуть весь кенотаф…

Кенотаф – гробница-пустышка, обманка без покойника. Однако Ренквист распотрошил и этот саркофаг, крышка из багряного камня скинута и разбита, я заглянул в темное нутро с гладким полированным дном. В другие саркофаги я не смотрел, чтобы не увидеть облезлые черепа предков Лирны.

Я уперся плечом в стену саркофага рядом с Бернхоттом, ощутив – или мне так показалось – легкий запах гниения, витавший в склепе.

Хотя это была, конечно, иллюзия. Тела в разоренных саркофагах давно высохли, гнить там было нечему.

– Дурак искал внутри, но не подумал, что можно сдвинуть целиком!.. – прошептал Лирна-младший. – Налегли!

Массивный кенотаф сдвинулся, скрежет разнесся по подземелью. Обнажился черный квадрат скального коридора с мокро блестящими, грубо отделанными ступеньками.

– Там на крышке изнутри – выемки, чтобы сподручнее браться, – сказал Бернхотт, тяжело дыша. – Спустимся, приналяжем и задвинем обратно. Ренквист – исключительный болван, не сумел найти за пять лет и сейчас не отыщет. Пыль на полу тут не копится, слишком влажно… Наши следы исчезнут очень быстро…

Так мы и сделали. Это был естественный скальный коридор, длинный и узкий, некогда промытый водой, пещера под пещерой, с массой разветвлений. Если бы не знания Бернхотта, мы заблудились бы и пропали. Иногда потолок понижался настолько, что приходилось ползти на четвереньках по влажному полу, буквально протискиваться сквозь бутылочные горлышка сужений. У меня нет клаустрофобии, но даже я ощущал беспокойство – достаточно было подумать о массе камня, нависшего над головами. Но Лирна-младший вел вперед без раздумий, только иногда приостанавливался, щупал стену, отирал пальцами влажный плесневый налет, чтобы обнажить очередную, только ему ведомую указующую стрелку.

Туннель вывел в полуразрушенный храм Ашара в одном из пригородов, под такой же хитро сделанный кенотаф. Барон не привечал ярую веру, и пустынный храм с дырявой крышей показался мне печальным свидетельством глупого нерассуждающего фанатизма. Иногда, насаждая новое, не стоит разрушать старое, его намного проще интегрировать в новый порядок, а барон этого не понимал – впрочем, как и все идейные маньяки.

Под храмовым кенотафом оказался небольшой тайник с золотыми монетами, кто-то из предков Бернхотта держал их на случай вот такого бегства, и они пригодились.