Евгений Шепельский – Архканцлер Империи. Начало (страница 44)
Амара повернулась ко мне, щеки снова алели, крылья носа расширились:
– Чумные трупы плывут в Норатор. Конечно, доплывет десятая часть, но даже одного трупа хватит, чтобы посеять чуму в столице. Умеешь молиться, Торнхелл? А ругаться? Что у тебя лучше получается? Молись и ругайся, как тысяча демонов! И мы поедем наперегонки с покойниками. Нужно успеть пораньше и рассказать всем, что чума идет в Норатор. Пусть выставят сети, ловят трупы… Если в Нораторе еще сохранились остатки вменяемой власти и кто-то будет их вообще ловить!
Глава 27
Я смотрел на плывущих в Норатор мертвецов (это были мужчины, женщины, дети) и молчал. Сердце тревожно билось, не хватало воздуха. Жизнь – хрупкая штука, особенно здесь, в Санкструме. На Земле, с передовой медициной, со «скорыми» и больницами, я этого не понимал. Да и незачем было понимать, жизнь крутила так, что головы не поднять. Заболела голова – выпил таблетку, разнылся зуб – сходил к дантисту, температура – аспирин, антибиотики, ну и так далее; даже если тебе случайно отрежет циркуляркой голову – ее при известном везении тоже смогут пришить… наверное.
Не так в Санкструме.
Тут при малейшем недомогании есть риск отправиться прямиком на небо.
И любой гарантированно окажется на небесах, если подцепит черный мор.
Я пожалел, что не разбираюсь в медицине. Честно говоря, я во многом не разбираюсь, я даже не очень хорошо понимаю, каким именно образом передается чумная зараза, а Википедии, чтобы подсмотреть, рядом нет, и до ее изобретения еще лет пятьсот как минимум… Да, чума – это такие маленькие живые организмы – бактерии, но каким путем кроме капельного они попадают в человеческий организм? Понятно, что чумной труп разносит инфекцию… А опасны ли склевавшие мертвечину птицы? Наверняка – да. И городские крысы, что будут жрать мертвецов. И, кажется, блохи и вши, что живут на крысах и могут укусить человека. А сама вода Аталарды? Опасна она или нет? Сколько там болезнетворных бактерий? И где сам исток чумы? Я начал ощущать легкую панику. Каким образом я, став архканцлером, предотвращу эпидемию? Антибиотики не изобрету – попросту не знаю, что это… Вроде бы экстракт из плесневых грибов, но как его извлекают, в каких пропорциях, как сохраняют? Да уж, в практической медицине толку от меня маловато…
Стоп. Зато у меня есть навыки управленца. Я знаю, что всеобщей эпидемии можно избежать, установив жесточайший карантин, разделив чумные районы санитарными кордонами. Я также знаю, что воду – для любых целей! – в период эпидемии нужно кипятить. Крыс – истреблять. Блохи и вши тоже разносчики, и они неистребимы, но тут, возможно, удастся задействовать магию. И повсеместно – уксус для протирки рук и обеззараживания вещей. Это – в каждый дом, под страхом наказания. Носильные вещи и постельное белье нужно прокаливать в печи, уничтожая насекомых.
Однако прежде мне нужно стать архканцлером. Злым, похоже. Потому что добрый архканцлер Санкструма – это звучит самоубийственным оксюмороном.
Река течет медленно, лениво, и с той же скоростью движется чумная зараза. Но течение реки все равно быстрее движения воловьей упряжки, и трупы прибьет к Норатору раньше. Пусть даже это будет один труп.
Иными словами – мы не успеем.
Я круто развернулся к Амаре; она щурилась от солнца.
– Под Норатором есть заставы?
– Что, милый господин?
– Вокруг столицы имеются сторожевые заставы? С солдатами?
– Да, но мы постараемся их избегать.
– Там могут быть мои недруги, верно. Но упряжка волов развивает слишком малую скорость. Нам нужно купить лошадей. Бернхотт, сколько у нас денег?
– Две кроны да полушка, мессир. Все, что осталось…
– Хм… Этого хватит, чтобы купить лошадей?
– Разве что одну не вполне ледащую… Не боевого коня. И худую упряжь с седлом.
– Значит, мы проедем вдоль реки и в ближайшей деревушке… Амара, тут есть еще деревушки… до эльфийского леса?..
– Есть, и не одна. Но я не знаю, впустят ли нас. Ты сам видел, что делается. И теперь уже понятно почему. Даже я не смогла достать лошадей – лишь всего-навсего волов, и то… – Она замолчала, и ясно было, что воловью упряжку она добыла с боем, хотя и расплатилась с владельцами, бесспорно.
– Обязаны впустить. Там мы приобретем одного не вполне ледащего и не вполне боевого коня. И на нем кто-то… Ты, Бернхотт!.. Ты отправишься на ближайшую заставу. Ты – герцог. Плевать, что одежды небогаты. Речь у тебя поставлена, как обращаться с солдатней – ты знаешь. Ты сможешь рассказать все про черный мор так, чтобы тебе поверили. Ты сделаешь все, чтобы тебе поверили. Затем ты отправишься в Норатор и расскажешь о черном море в столице еще раз. Это на случай, если солдаты по какой-то причине задержатся с вестями на заставе… Есть у тебя друзья-знакомые в Нораторе? Те, кто подтвердят вес твоей личности? Герцогу – доверия больше, повторяю.
Бернхотт провел ладонью от затылка ко лбу. Впалые щеки герцога собрались в складки. Он был похож сейчас на актера Уиллема Дефо, который всю жизнь выглядит так, словно борется с какой-то неизлечимой хворью; горизонтальная тяжелая складка меж бровями усиливала сходство.
– Я исполню приказ, мессир. Да, есть еще те, кто помнят фамилию Лирны… Хотя они и не помогли моему отцу…
Все бы так меня слушали… в дальнейшем.
В пепельно-синем небе реял сокол, разглядывал нас и реку, по которой плыли в голубую даль покойники…
Мы взгромоздились на повозку и поехали вдоль Аталарды, по волнистому, заросшему кустарником обрывистому берегу. Штаны и портки хогга я велел повесить на длинных палках, воткнутых в борта повозки, и крепко-накрепко запретил облачаться в одежки, пока они не высохнут. Под солнцем все бактерии передо́хнут… надеюсь. Шутейник, бедняга, вынужден теперь прикрываться рубахой с обломками лютни.
На нашем берегу были пустынные места, перелески, сплошное безлюдье. Другой берег реки выглядел более обжитым, и тут и там на уплощенных вытянутых холмах вырисовывались деревенские дома.
На серебряных изгибах Аталарды виднелись лодки и баркасы под латаными разноцветными парусами. Едва чумные покойники оказывались неподалеку, речные суда порскали к берегам. Будь у меня смартфон, мой тревел-блог пополнился бы волнующими кадрами… Горькая ирония…
Я сидел, свесив ноги с задка повозки. Откуда-то вынырнул шкодный кудлатый пес с присохшим к ребрам брюхом, оглядел меня внимательно и, распахнув варежку – завыл, тягуче и мерзко. Я соскочил, подобрал с земли сухую ветку и швырнул в него. Поджав хвост, пес умчался в кусты.
Бернхотт сказал задумчиво:
– Не любят вас собаки, мессир. Воют обычно на тех, кто вот-вот помрет… Только не берите близко к сердцу, бывает, что и собаки ошибаются.
– Ошибаются, – сказал я язвительно. Не хочу пока объяснять герцогу, что псы видят во мне крейна. Не хочу вообще пояснять, что в теле Торнхелла – чужак. Не на смерть собаки воют, а на магию, на двойную душу. Да и не все псы видят это, только некоторые… Вон у Ренквиста я повстречал двух собачек – ни одна не пискнула. И это хорошо, иначе мое путешествие по Санкструму превратилось бы в пытку.
– Ай, – буркнул Шутейник, – бросайте кукситься, и так словно хрену облопались. Ну вот надо нам это? Не надо! Споем!
И завел длинную песню о сугубой пользе спиртных напитков, аккомпанируя себе звонкими ударами в ладоши:
Раблезианские стишата эти до того понравились Бернхотту, что он принялся отбивать такт о колено и пытался подпевать гаеру.
Выглядело и звучало это так:
Улыбка при этом у него была совершенно детская, а темно-карие до черноты глаза блестели искренней радостью. Он дышал свободой, он упивался ею, он был счастлив даже умереть на свободе, и каждый миг жизни после спасения из темницы был наполнен ярчайшими переживаниями.
Шутейник вдруг прервал декламацию, подхватился и выглянул поверх задка повозки, беспардонно обернувшись ко мне волосатым тылом. Он долго всматривался в неровную линию горизонта, примерно туда, откуда мы выехали к Аталарде, приложив к густым бровям ладонь с длинными, не по росту пальцами.
– Госпожа Тани, сдается мне…
Амара приподнялась на сиденье возницы и глянула в ту сторону, куда смотрел Шутейник:
– Черт! Черт! Черт!
Я уже понял, что происходит.
Издалека пришел длинный, заунывно-пронзительный звук, раскатился над побережьем.
Бернхотт взметнулся с места, согнувшись и царапнув затылком дугу повозки, протиснулся между мной и хоггом, и долго вглядывался в горизонт.
Звук повторился – на сей раз, кажется, несколько сместившись к югу.
– Боевые рога, – констатировал герцог тревожно. – Они перекликаются, как… загонщики. Отрядов – несколько!
Амара отыскала меня взглядом:
– Едут за нами. Нагонят вскорости, черт… Милый господин… они увидели нас и дают сигнал другим о том, что нашли.
Проводница бессильно опала на сиденье. Бросила еще один взгляд на меня, прикусив губу. В глазах – отчаяние. И понимание близкой смерти.
– Ренквист? – уточнил я, а сердце сжала болезненная судорога.