Евгений Шалашов – Господин следователь 14 (страница 38)

Забавно, но Финляндия у нас часть Российской империи, а законы в ней отличаются от наших. Скажем — таможенные пошлины на импортные товары там ниже, чем у нас. Соответственно, тем же шведам с датчанами выгоднее завезти товары в Великое княжество Финляндское, а потом тайно переправить в Петербург. Правда, все финские товары, за исключением леса и стройматериалов (но кто же лес в Россию повезет?) облагались пошлинами. Таможне прибыль, зато контрабандистам раздолье. А сколько головной боли пограничникам?

Так что, правильную картину господин Худяков написал.

Репин в Третьяковке имеется, и «Крестный ход в Курской губернии» уже идет, но других картин нет. А ведь «Бурлаки на Волге» уже написаны, я об этом знаю. И где они, бурлаки? Ах, так они же не здесь, а в Русском музее, а музей этот покамест личная коллекция государя. Портреты писателей кисти Перова. Еще хорошо, что «Всадница» работы Карла Брюллова на месте. «Утро стрелецкой казни» Сурикова висит, но «Перехода Суворова через Альпы» не нашел. Не думаю, что Александр Васильевич Альпы не перешел, стало быть, картина еще не написана. И да, Сибирь пока Ермак не покорил. Чего-то еще я здесь ожидал увидеть? А, «Боярыню Морозову»!

А куда делась «Неизвестная» кисти Крамского? То, что написана, точно знаю, и то, что она в Третьяковской картинной галерее — тоже. Сам видел[1].

Следующий пункт плана пребывания в Москве Аптекарский огород.

Когда извозчик нас туда вез, я опять размышлял — узнаю ли это место? С той, моей прошлой Ленкой, мы здесь частенько бывали. Казалось — я уже сам способен экскурсии здесь водить. Центральный вход, длинный пруд, липовая аллея. Справа лещина.

Но, как водится, все не так. Вход не с привычного мне проспекта Мира (да и проспекта такого нет), а с Грохольского переулка. А там, где вход — кассы на втором этаже, а на первом вкусное мороженое продают, стоит деревянный дом, обнесенный забором, за которым густые заросли.

В отличие от Третьяковской галереи, вход в Аптекарский огород оказался платным. Простая деревянная будка, в которой не сидит, а отчего-то стоит барышня в сером фартуке. С меня взяли пятнадцать копеек, а Леночки десять. Почему такая дискриминация?

Скульптуры собаке, что радостно валяется на лужайке, пока нет, зато лиственница, посаженная Петром Великим, стоит в полном своем великолепии, а не в том грустном виде, который я запомнил из 21 столетия. Правда, смущает меня, эта лиственница. А она точно Петром посажена? Такое впечатление, что сажали лет… пятьдесят назад.

Поэтому, лучше от высказываний удержусь, сделаю вид, что и сам здесь впервые. В каком-то смысле, так оно и есть. Все не так, и не этак. Даже старинный пруд, про который я знал, что его вырыли еще в 18 веке, а дно укрепляли несколькими слоями глины, совсем не похож на тот, к которому я привык — он гораздо больше, нежели в моем времени, а берега присыпаны камнями.

Только вернулись из Аптекарского огорода, собирались поделиться с тетушкой впечатлениями, как нас с супругой похитили. Причем, не какой-то злодей, а главный законник Москвы и губернии — прокурор Геловани. Он уже устроился в гостиной, а теперь рассказывал о чем-то тетушке.

Увидев меня, статский советник распахнул объятия.

— Иван Александрович, — воскликнул Давид Зурабович. — Как же я рад!

Отпустив меня, припал к руке моей Леночки.

— Нисколько не сомневался, что у такого хорошего человека, как Иван Александрович, и жена должна быть красавицей. Узнал, что вы в Москве, поэтому, решил сам за вами приехать. Дочка очень просила привезти ей Ивана Александровича и его красавицу-жену. Хочет что-то вам показать, и что-то подружке передать.

Разумеется, после таких комплиментов, мы с супругой развесили уши и позволили усадить нас в прокурорский экипаж — ему свой выезд по службе положено иметь.

Пока ехали, Геловани с грустью сказал:

— Иван Александрович, не хотел огорчать ни вас, ни вашу сестренку, но ее протеже оказался ни на что не годен.

— А что за протеже? — не понял я, но у жены, к счастью, память была получше: — Видимо, речь идет о младшем брате господина Чехова?

Точно, теперь и я вспомнил. Антон Павлович сетовал, что младшего брата — талантливого художника отчислили из Художественного училища, а теперь над ним нависла угроза отправиться на армейскую службу.

— Совершенно верно, — кивнул прокурор. — Анечка попросила пристроить господина Чехова-младшего судебным рисовальщиком, я был готов, его отыскали, но он был в таком неприглядном состоянии, что разговор был просто бессмыслен. Оставили ему записку — дескать, должность для него попридержим, но он так и не явился.

Я только руками развел. Читал, что младший брат Антона Павловича был пьяницей, значит, это не просто слухи. Не повезло талантливому человеку с родней. Но наша совесть чиста. Мы господину Чехову мстить не стали, напротив, брату его протекцию оказали, а то, что тот не сумел ею воспользоваться — не наша вина.

Пока в доме князя Геловани накрывали на стол, княжна Манана, превратившаяся из девочки-подростка в статную восточную красавицу, показывала нам с Леной своей хозяйство.

Во дворе у Московского окружного прокурора теперь имелось строение, в котором содержалось… пять коз. Точно помню, что год назад их было две. Откуда еще три штуки взялось?

Если содержатся коровы — это коровник, ежели овцы — овчарня, а как называется помещение, где живут козы? Неужели козлятник?

— Наши козочки — самые лучшие в Москве, — сообщила Манана. — Козляток у них пока нет, но скоро будут. Друзья и знакомые уже в очередь выстроились. Анечка советовала их не меньше, чем по сто рублей продавать, но батюшка говорит — можно и по семьдесят. Я из-за козочек передумала в Медицинское училище поступать. Как в Петербург ехать, если мое хозяйство здесь? А с собой их везти — испугаются.

Я мысленно перекрестился. Если бы еще грузинская княжна свалилась на мою голову — тогда бы перевелся куда-нибудь.

Гостеприимный дом князя Геловани мы с Леной покинули ближе к полуночи. Любимая уже засыпала, да и я, откровенно-то говоря устал. Уж не знаю, каким это чудом вообще под стол не упал.

Князь Геловани был очень счастлив. Дай ему волю — он бы нас и до завтра не отпустил, но пора и честь знать.

Отец и дочь Геловани проводили нас к экипажу, куда уже стаскивали подарки — для нас с Леной, и для Ани. Шесть огромных бутылей с вином, оплетенные соломой. Куда нам столько? Ладно, пару оставлю генеральше Лесковской. Пусть зятя с дочкой побалует.

— А это что? — удивился я, посмотрев, как один из слуг устраивает около кучера мешок, напоминающий не то мешок с зерном, не то с кукурузой.

— Аня мне как-то писала, что собиралась лобио приготовить, но фасоли не отыскала, — пояснила Манана. — А нам как раз свежую привезли. Кухарка говорит — такого мешка надолго хватит.

В Петербурге не отыскала фасоли? Быть такого не может. Про Череповец-то я помню, Анька жаловалась. А нам теперь все это добро до Петербурга тащить. Ладно, не сам потащу, на то носильщики есть.

Наобнимавшись, нацеловавшись с хозяевами дома, мы все-таки уселись и покатили к тетушке.

— Вот, как вернемся в Питер, смешаю фасоль с горохом, и заставлю Аньку перебирать, — мстительно сказал я.

— Ага, — согласилась Леночка, устраивая свою голову на моем плече. Потом моя полуспящая красавица, с трудом подавляя зевоту, мудро заметила:

— Фасоль от гороха отделить просто. Лучше с бобами!

[1] А потому, что Павел Третьяков отказался покупать скандальную картину, и она попала в галерею уже после революции.

Глава 21

Осенний концерт

Можно подумать, что я сказал что-то неприличное. А я и всего-то слегка изменил строки Пушкина, когда изрек после завтрака: «Платья́… как много в этом звуке для сердца женского слилось! Как много в нем отозвалось!»

А в результате на меня ополчились все мои женщины, посмотрев на свой лад: маменька сердито, Леночка расстроенно, а Полинка слегка обиженно. А еще одна барышня зашипела так, что Кузьма подскочил на диване и принялся вылизывать шерстку.

Отшипевшись, Анька победоносно посмотрела на остальных дам:

— Вот, а мы-то гадали, кому ехать, а Ваня сам напросился! — Потом кивнула сестренке: — Полина, вместе с братцем поедешь. Лена, ты ведь не возражаешь?

— Разумеется нет. Пусть Ваня собирается.

— Куда это мне собираться? — возмутился я. — Мне, между прочим, на службу пора.

Я посмотрел на маменьку, надеясь, что хоть та проявит сочувствие, но нет. Госпожа министерша только бровью повела:

— По дороге заедешь и скажешь, что у тебя важные дела, к государю ехать, сегодня на службу не выйдешь. Слова против никто не скажет. Нужно Полину к портнихе отвезти, за платьем.

— А чего я-то? Горничных три штуки! Вообще, не мужское это дело, — сделал я еще одну отчаянную попытку увильнуть, но она была безжалостно пресечена Анькой. Повернув меня к двери, сестричка наставительно сказала:

— Ванечка, а кто-то мне говорил, что в мире нет «немужских» дел. Уж не ты ли? Кто нам с Леной плел, что мужчина может делать все, кроме родов? Полинку на извозчике одну нельзя отпускать, неприлично, а все горничные заняты, и мы тоже. Мундир твой уже отгладили, тебе только орден приколоть осталось. А вы к портнихе приедете, Полинка платье примерит, ты глянешь — все ли ладно. Если все понравится — сразу домой. Между прочем — мы тебе доверие оказали!