Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 64)

– А Машка – это кто?

– Так это новая горничная, ее для барышни взяли, – пояснила Дуняша.

А что, у Леночки теперь имеется персональная горничная? Вполне возможно, что появилась. Раньше моя кареглазка была только гимназисткой, а нынче невеста.

Хотел еще кое-что спросить, но ко мне выскочила Леночка. Верно, услышала голос.

– Соскучилась… – пробормотала моя любимая, прижимаясь ко мне.

Целоваться в Великий пост можно или нельзя? Но пока взрослые родственницы не видят, то можно.

А сзади послышались возмущенные голоса. Нет, увидели. Ну как же вас не вовремя принесло, дорогие дамы. Зато теперь знаю, что целоваться в Великий пост тоже не полагается.

– Елена! Да как же не стыдно? И вы, молодой человек, хороши. Целоваться до свадьбы? Да еще и в Великий пост?

Ну, дорогая теща, ты сама-то молодой не была? Да и сейчас еще не слишком старая. Сколько моей будущей теще лет? Сорок? Какие это годы! Неужели с супругом перестала целоваться?

– Елена, иди к себе. И не цепляйся за жениха, он пока тебе не муж. Как хорошо, что ваш батюшка не видит этого безобразия. Георгий Николаевич разорвал бы помолвку.

Ксения Глебовна увела упирающуюся Леночку, а на меня набросилась тетушка:

– Иван Александрович, о чем вы вообще думаете? Что люди скажут?

– Так нет же никого, рассказывать некому, – удивился я. – И Дуняша, – подмигнул я служанке, – никому не скажет.

– Дуняша, подай Ивану Александровичу шубу и шапку и ступай.

Влезая в рукава шубы, понял, что сейчас тетушка Лены составит со мной предметный разговор. Станет воспитывать. И не ошибся. Дождавшись, пока служанка уйдет, Анна Николаевна завела шарманку:

– Иван Александрович, в Великий пост даже думать о поцелуях грех!

– Верю, – терпеливо кивнул я. – Думать грех, но разочек-то поцеловаться можно. Больше трех недель не виделись!

Тетушка зашипела, как простуженный чайник, ухватила меня за рукав и грозным шепотом сказала:

– Напрасно вы думаете, что прислуга смолчит! Она-то как раз и станет болтать. Дескать – ни стыда, ни совести у жениха с невестой, и греха не боятся. О вас с Леночкой уже и так болтают на каждом шагу. Чуть ли не спите вы вместе.

– Так пусть болтают, – усмехнулся я. – Собаки тоже брешут, да кто их слушает? Мы по осени поженимся, кому какое дело? Зря вы, что ли, за свадебным платьем в столицу ездили? Но мы-то знаем, что упрекнуть нас не в чем.

Анна Николаевна оглянулась. Убедившись, что никто не подслушивает, зашептала:

– Иван Александрович… Вы с Леночкой – два сопляка против меня. А я жизнь прожила. Но до осени многое может случиться. А если свадьба расстроится? Поссоритесь вы? Да мало ли что может случиться. Батюшка ваш, как в должность войдет – возьмет да и передумает. А кто потом Леночку замуж возьмет?

Я слегка обалдел. Если так рассуждать, то и жить не надо. Но спорить с тетушкой не стал. У нее свое видение жизни. Вместо ответа, нашарив в кармане шубы жестянки с орехами, вытащил три штуки и вручил тетушке.

– Подарок небольшой к чаю. Мед и орехи – вполне кошерные.

– Что?

Опять я что-то не то сморозил.

– Я к тому, что они в пост дозволены, – пояснил я, передавая жестянки Анне Николаевне.

От орехов тетушка отказываться не стала. Но дополнила выволочку еще и выговором:

– Еще вас очень попрошу – не балуйте нашу прислугу. Если вы дарите своей невесте конфеты, то неприлично точно такие же дарить горничным.

Вот здесь и крыть нечем. И отмалчиваться нельзя.

– Анна Николаевна, виноват, – вздохнул я. – Я как-то не задумывался… Конфеты – это не тот подарок, чтобы кого-то баловать. Так, конфеты и конфеты, никаких мыслей. А прислуге дарил – так жалко. Девушки молодые, им, небось, тоже конфет хочется.

– Не знаю, как в вашем доме заведено, – строго сказала Анна Николаевна. – Но очень советую не ставить себя на одну доску с прислугой. Они должны знать свое место. Распустите – потом очень жалеть станете. А если девушкам из числа горничных или кухарок хочется сладенького – пусть сами купят или ждут, чтобы им собственные кавалеры дарили. Я, вон, недавно из-за вас чуть горничную новую не уволила.

Ох уж эти социальные барьеры. Девять месяцев я в этом мире, но до сих пор не могу привыкнуть к неравенству. Предполагаю, что и конфеты у нас должны делиться на те, которые положено кушать господствующему классу, и те, что могут себе позволить низшие слои общества. Повезло мне, что не попал в шкуру мастерового или крестьянина, а иначе пошел бы барский дом жечь или бомбами бросаться.

Что бы сказала тетушка, кабы узнала, что ее будущий родственник рассказывает своей прислуге сказки? Нюшку нужно предупредить, чтобы не болтала.

А тетушка продолжала наставлять:

– Вы лучше прислуге гривенник дайте. И ей покажете, что вы не ровня, да и пользы больше.

Я слушал, топтался, надеясь, что родственники Леночки все-таки смилостивятся, дозволят нам встретиться, – но нет, непоколебимы. Пришлось уходить. Правда, на прощание Анна Николаевна посоветовала завтра прийти на службу. Мол – постоите рядышком с Леной, это можно.

Домой вернулся в самых расстроенных чувствах. День прошел зря. Или почти зря. Все-таки с Леночкой повидался, пусть так, впопыхах.

А дома поджидала новость. Только снял шубу, переобулся, как из-за печки с таинственным видом вышла Нюшка.

– Иван Александрович, а с вашим городовым скандал вышел, – сообщила кухарка.

– С каким городовым? – не понял я. – И почему с моим?

– Так с тем, с которым вы в Пачу ездили. Про которого говорят, что он в Череповце всех баб огулял.

– Анна! Что за слова такие?! – возмутился я. Потом дошло, что Егорушкин снова отличился.

– А я не виновата, что так говорят!

– Ладно, говорят и говорят, – отмахнулся я. – И что там с городовым? Побили?

Спросил, а сам озирался по сторонам – где мой мундир? Неужто с Фролом что-то стряслось. Бежать ведь надо. Если побили, так заступаться уже поздно, а если что-то похуже? И когда ж он успел-то, зараза? Мы ведь вчера приехали. Он, правда, нас изрядно опередил, но ведь не до такой же степени, чтобы успеть попасться какому-то ревнивцу.

– Побить не успели. Дядя Антон пришел и еще троих городовых привел. И наши, мужики местные, заступились.

– А что, вообще, стряслось?

– Так вы не знаете, что ли? Вы же вместе ездили.

– И что?

– Так этот городовой девку из Пачи привез.

Наверное, у меня был такой растерянный вид, что Нюшка отправилась за чашкой чая. Не понял? Когда он успел девку украсть? Ехал в санях один. Никаких девок не было. Допускаю, если бы мы были пьяными еще с самой Пачи, то увези Фрол целый гарем – мы бы не заметили. Но выезжали вместе и были трезвыми.

Так… А сено на розвальнях? Мы же удивлялись – мол, зачем тебе столько? А Фрол отмахивался – дескать, по дороге не уйдет, так в городе лошадка доест. Выходит, он сеном девку прикрыл?

Ну, господин фельдфебель. Пока мы в поте лица староверов допрашивали, преступление раскрывали, он девок воровал. Вот ведь, собака. Я тут с невестой повидаться не могу, а этот… Прохвост.

Нет, я просто в восхищении.

Когда Нюшка принесла чай, спросил:

– Так что там было-то?

– Я пошла информацию про тетку Варвару дыбать, – принялась рассказывать Нюшка. – Как раз к дому знакомого вышла, который с Деминым масло скупает. А напротив ваш знакомый городовой живет, который фельдфебель. А к нему уже мужики на санях нагрянули, в дверь стучат, а тут дядя Антон пришел с городовыми. Потом дядя Антон в дом зашел, побыл там недолго, вышел и говорит, мол, мужики, домой возвращайтесь, венчание будет. И девка ваша станет законной женой Фрола Савушкина.

Я кивнул, а девчонка продолжила:

– Дескать, можете прямо сейчас забирать, чтобы она в деревне жила до свадьбы, либо пусть в доме у будущего мужа останется. Еще дядя Антон сказал, что приедет молодой муж у родителей жены прощенья просить. А как пост кончится, так свадьбу сыграют. Мужики постояли, поматерились да уехали. Чего зря стоять-то?

Ну вот, а говорят, что я отличился, сделав предложение в гимназии. Куда уж мне до фельдфебеля Егорушкина!

Вдову, в которую втюрился старый раскольник, я представлял иначе – молодая красавица, этакая смесь Кармен и Манон Леско, которые влюбляют в себя мужчин, а добившись своего, их бросают.

Но в кабинет вошла низенькая толстушка, выглядевшая лет на сорок. Невзрачная, закутанная в черный платок. Тусклый взгляд. Ну ничего особенного. И чего мне Нюшка втюхивала, что вдовушка хитрожопая, мужики от нее млеют и забывают посмотреть на весы и пересчитать деньги, полученные за масло?

Паисий Ларионов, которого я видел лишь мертвым, при жизни был высоким и статным мужчиной. Правда, довольно немолодым, но все равно странно, что позарился на такую особу.

– Садитесь, – кивнул я на стул. Прежде чем приступить к заполнению протокола, спросил: – Варвара, как вас по батюшке?