Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 23)

– Заботитесь? – усмехнулась бывшая гувернантка, а ныне подозреваемая в убийстве. – Чего ради?

– А вы во всем ждете какой-то подвох? – удивился я. Пожав плечами, сказал: – Извольте. Если моя подследственная умрет от голода, меня потом станут обвинять в том, что я в этом виноват. Дескать – пытался добиться нужных показаний, морил барышню голодом.

– Смешно.

– Вы спросили, я вам ответил, – хмыкнул я. Посмотрев на подследственную, сказал: – Если уж совсем откровенно, то надеялся, что на сытый желудок вы станете чуть-чуть откровеннее. Но коли вы не хотите есть, приступим к допросу.

– Подождите, господин следователь… Я правильно расслышала – Иван Александрович? Иван Александрович, если вам так нужна моя откровенность, то распорядитесь о чашке чая. Прошу прощения – не спала всю ночь.

Не спала она, видите ли, всю ночь. Сегодня ночью не спало много людей. Мы-то ладно, служивые люди, а каково сегодня было бодрствовать жене покойного и его сыну?

Я, худо-бедно, часа два вздремнул, потом, напившись чаю с горячими оладьями (Наталья Никифоровна – святая женщина!), отправился допрашивать подозреваемую.

Морализаторством – мол, как вы могли, теперь мальчишка, которого вы учили и воспитывали целых три года, стал сиротой, – заниматься не стану. Моя первая задача – наладить контакт с преступницей. Да, помню, что преступником можно назвать лишь после приговора суда, но так удобнее. С женщинами всегда сложнее налаживать контакт, чем с мужчинами.

Что ж, раз Зуева хочет чая – изладим.

– Еще – ужасно хочу помыться. Неделю с подругой мотались по уезду, за все это время ни разу не была в бане.

Я встал, открыл дверь допросной и подозвал дежурившего городового Яскунова.

– Дружище, будь добр, попроси у Антона Евлампиевича чашку чая для барышни. Видел, что у него самовар закипал. Еще, если у него есть, какой-нибудь калачик или сухарик.

– Слушаюсь, ваше благородие, – кивнул Яскунов и отправился к приставу.

Я же вернулся к столу. Усевшись, сказал:

– Чай я для вас заказал, но с мытьем придется подождать. В полицейском участке ни бани, ни ванной комнаты нет. После допроса я отправлю вас в окружную тюрьму, там и помоетесь.

– В тюрьме? – фыркнула экс-гувернантка.

– А что не так? Подследственных, поступающих в тюрьму, вначале ведут в баню. Вы женщина, да еще и дворянка, вам положена отдельная камера. А там чистое белье на постелях.

– А сменное белье? Полотенце?

– Вот насчет сменного белья и полотенца ничем не могу помочь. Белье и прочее выдают осужденным, а вы пока подследственная. Подследственные получают все необходимое от друзей или родственников. Ваша подруга – Надежда, правильно? Она в курсе, что, совершив убийство Сомова, вы сразу пойдете в полицейский участок?

– Не в курсе, – покачала головой Любовь Кирилловна. – Надя отговаривала меня от убийства, потом сказала, что если уж убью – то лучше сразу бежать. И не в Кириллов, а в Санкт-Петербург. Она мне даже денег дала.

М-да… Вот теперь у меня еще один подследственный вырисовался. Точнее – подследственная. Трудно было сказать, что все делала тайком от подруги? Так нет же, святая простота. И мне надо было вопрос по-другому сформулировать.

– Но хоть матушка-то подруги не знала? – с надеждой спросил я.

– Нет, Инна Матвеевна ни о чем не знала, – помотала головой экс-гувернантка.

– Слава богу. Иначе бы пришлось и старушку к суду привлекать.

Скрипнула дверь, и в допросной появился младший городовой с кружкой в руках и бумажным кульком.

– Антон Евлампиевич просил прощеньица попросить – ни чашек, ни стаканов нет, все разбито, только кружки. – Поставив на стол чай, положил кулек и предупредил: – Чай горячий, пусть госпожа Зуева пьет осторожно. А тутотка, в картузе – сушка. Она, правда, твердая, но если в чай бросить – размокнет.

Стаканов в полицейском участке нет. А из чего они водку пьют? Из кружек?

Бывшая гувернантка взяла кружку, прильнула губами к краю и едва не разлила чай.

– Горячо! – пожаловалась она. – Губы себе обожгла.

– А вы осторожно, – посоветовал я. – Сушки пока в чай макайте, грызите, авось кипяток и остынет.

Ложечку городовой не принес, макать сушки в чай пришлось прямо руками. Ничего, придется барышне привыкать.

Но кое-как, глоточками, Любовь Кирилловна стала пить чай. Отпив немного, спросила:

– Вы сказали, что Инну Матвеевну привлекать к суду не станете. Получается, что Наденьку вы к суду привлечете?

– Если рассуждать чисто формально, привлекать вашу подругу к суду буду не я, а прокурор, – принялся я рассуждать, поглядывая на подследственную и прикидывая – успею ли закрыть лицо руками, если она, скажем, кинет в меня кружку с кипятком. – Моя обязанность открыть в отношении вашей подруги уголовное дело за недонесение о готовящемся тяжком преступлении. Возможно, сообщи Надежда в полицию о ваших намерениях, это спасло бы жизнь вашему бывшему нанимателю.

Гувернантка кружкой в меня не бросила, обхватила ее ладонями и с горечью произнесла:

– Странная вещь – закон. Людей честных и благородных он наказывает, а на невинных, которые обращаются к нему за помощью, не обращает внимания.

– И тогда невинные – то есть невиновные – берут исполнение наказания в свои руки? Но не слишком ли суровое наказание? И не слишком ли быстро?

– Нет, господин следователь, не слишком, – твердо заявила Зуева. – Не знаю, знакома ли вам книга одного выдающегося политика, но там четко сказано – наказание должно осуществляться сразу.

Кого она мне цитирует? Политик, написавший книгу? Пуффендорф? Нет, Макиавелли.

– А еще он сказал: «С врагом можно бороться двумя способами: законом и силой. Первый способ присущ человеку, второй – зверю», – процитировал я. Потом попросил: – Тогда, будьте так любезны, поясните ваши мотивы. Пока просто расскажите, без записи в протокол допроса. И без цитат выдающихся людей. Своими словами. Почему вы решили убить господина Сомова?

– Иван Александрович, посмотрите на меня, – предложила Зуева.

– Посмотрел. И что?

– Меня можно назвать красавицей?

Признаться, я слегка стушевался. То, что Любовь Кирилловна не красавица, это понятно. С другой стороны – а что такое красота? Кому-то могла и понравиться.

– Писаной красавицей я вас не назову, но красота – понятие относительное.

– Не нужно витийствовать, – отмахнулась бывшая гувернантка. – Я некрасива, денег у меня нет, поэтому выйти замуж мне нереально. Все, что у меня есть, – это мое доброе имя и умение преподавать детям математику, русский язык. Еще французский. Ну, всего понемножку, чтобы ребенок смог поступить в гимназию. Я вынуждена работать, чтобы прокормить и себя, и свою мать. И что? Господин Сомов одним махом лишил меня и моего имени, и возможности зарабатывать деньги. Кому нужна гувернантка, которую выкинули из дома, словно нашкодившую кошку? Будь я виновна, это было бы оправданно. Но я ничего не крала! И что мне теперь делать? Идти к кому-нибудь в содержанки или на панель? Пошла бы, но не с моей рожей. Идти в прачки или в швеи? Нет, это не по мне.

– Любовь Кирилловна, допускаю – вы невиновны. Но все-таки – почему вы так поспешили? Ну, смотрите сами. Если судить по вашей жалобе, Сомов обвинил вас в краже второго января, четвертого вы обратились в окружной суд. Я получил задание шестого. Дважды пытался вас застать, но вы отсутствовали. Со слов матушки вашей подруги, вы искали работу.

– Да, искала. Но кто возьмет без рекомендаций? К тому же я изложила суть своей жалобы, что еще от меня требуется? Вам следовало допросить Николая Сергеевича Сомова, его прислугу. Что же еще?

– Любовь Кирилловна, – сказал я, стараясь не психануть. – Да, вы изложили суть свой жалобы, но у меня, как у следователя, сразу возникло очень много вопросов. Чтобы допрашивать Сомова, всех прочих, мне нужно было вначале разобраться с массой деталей.

– Какие детали вам нужны? Я все написала. А вы не приняли никаких мер.

Боже, дай мне терпения. Но если сейчас я начну нервничать, как моя подозреваемая, ничего хорошего не выйдет.

– Допустим, к Сомову я съездил, но поговорить мне с ним не удалось, – сказал я. – Со слов дворецкого – барин болен. Что за болезнь – тут и без доктора понятно. Как я мог о чем-то допрашивать невменяемого человека? Опять-таки – мне много неясно. Вы указали, что кольцо нашли в вашей постели. В постели – где именно?

– Я не знаю. Я вернулась с прогулки вместе с Ильей, отправила мальчика в детскую, сама пошла в свою комнату, а в коридоре ко мне подбежал Николай Сергеевич, начал кричать – мол, вы воровка, в вашей постели нашли кольцо. Я тоже стала на него кричать.

– То есть самого кольца вы даже не видели? Сомов вам его не показал?

– Нет. Он мне приказал собрать свои вещи и убираться. Мол – вызову полицию. Я ответила – хорошо, вызывайте. А он затолкал меня в мою комнату, вытащил мой чемодан и начал скидывать в него мои вещи. Их не так и много. Я не выдержала, оттолкнула Николая Сергеевича и стала сама собираться. Потребовала, чтобы он заплатил мне жалованье за два месяца, а так как ничего не воровала, должен дать мне рекомендации, а иначе я пойду жаловаться. Хозяин только захохотал. Мол – воровкам рекомендации? И жалованье? И кому, дескать, вы отправитесь жаловаться? Я забрала чемодан и ушла. А что мне было делать?

– Вы правильно поступили, что ушли, – кивнул я. – Жаль, что мы с вами не встретились до того, как вы решили взять на себя роль палача… Ладно, пусть экзекутора. Но если бы мы встретились, я задал бы вам такой вопрос: в каких отношениях вы с Сергеем Сомовым?