Евгений Шалашов – Дворянская честь (страница 10)
Везу в Череповец и те, что хранились в домашней библиотеке Чернавских, и те, что пылились на полках книжных шкафов канцелярии губернатора, валялись по кабинетам столоначальников, и те, что пожертвовали батюшкины подчиненные.
В домашней библиотеке я провел основательную ревизию, обнаружив немало дублей. Зачем, спрашивается, родителям три издания «Евгения Онегина», два «Медных всадника» и две «Маленькие трагедии»? А «Бедная Лиза» Карамзина аж в шести вариантах? Еще были лишние книги и Гоголя с Тургеневым, и двух графов Толстых.
Оставил батюшке с матушкой по одному экземпляру, все остальные изъял в пользу будущей школьной библиотеки села Нелазское. Вице-губернатор распорядился отдать селу по одному экземпляру «Адрес-календарей Новгородской губернии» за десять лет, статистические справочники, которых всегда в избытке, с десяток альбомов Августейшего семейства за разные годы, еще какие-то официозные издания. Беру. Если что-то сейчас не понадобится, пригодится лет через сто историкам и краеведам.
Господа чиновники тащили книги, руководствуясь принципом – «Дай им боже, что нам негоже». А еще те, про которые сами не могли толком сказать – откуда они у них взялись? Коллежский регистратор Сидоров принес с десяток тонюсеньких брошюр – партитуры симфоний Бородина, Листа, Кюи. Что ж, берем и это. Берем «Исторический очерк арабской музыки», составленный неким господином Христиановичем, и «Гипнотизм и его краткую историю» Лихонина. Я вообще ни от чего не отказывался. Кто знает, может, роман немецкого автора, отпечатанный готическим шрифтом, который я не сумел разобрать, отыщет своего читателя?
И Вальтера Скотта возьму. Скотта у нас любят, но сомневаюсь, что кто-то осилит двадцать томов, отпечатанных в Эдинбурге на аглицком языке. Зато на полке кожаные корешки с позолотой будут смотреться красиво, послужат украшением сельской библиотеки. И сразу целую полку займут. Потом, когда книг станет больше, можно отправить всю хрень в книгохранилище – какой-нибудь чулан или кладовку.
Но чиновники приносили и вполне приличные книги. И Ломоносова с Державиным, и Крылова с Жуковским. Кто-то не пожалел отдать исторические романы Михаила Загоскина и Ивана Лажечникова.
Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» я читал, понравилось. «Рославлев, или Русские в 1812 году» тоже читал, понравилось меньше, а про «Аскольдову могилу» лишь слышал, но на глаза не попадалась. Прочитать, что ли?
Лажечникова тоже читал. Не все, разумеется. «Ледяной дом» неплох, а вот «Последний новик» не особо. Кстати, на «Новика» в мягком переплете постоянно наталкиваюсь в разных буккроссингах – в кафешках и красных телефонных будках, ставших очень модными в последнее время.
До Череповца домчались за двое суток. Я почти не выходил из кареты, даже в придорожных трактирах почти не ел – обходился тем, что дала на дорогу матушка. Разве что горячий чай перехватывал.
Мечтал, что в окнах горит свет, в доме хозяйничает Наталья Никифоровна. Ан нет. От дома веяло холодом, а двор едва не по пояс занесен снегом. Кажется, за время моего отсутствия его ни разу не убирали. Спрашивается, на хрена платил аванс?
– Барин, вещи куда выгружать? – озабоченно спросил ямщик, поглядывая на двор. – К дому нести или в сам дом?
Вещи ему выгружать. Даже ключ, что по согласованию с Натальей хранится в условленном месте – под углом крыльца, еще откапывать надо.
– Лопата есть? – спросил я.
Вопрос риторический, потому что даже на главных трактах империи лопата не просто нужна, а жизненно необходима. И колесо, бывает, в колдобину попадет, лошади застрянут, дорогу размоет.
– Так маленькая она у меня, – почесал затылок ямщик.
– Приступай, – распорядился я. – Для начала прокапывай дорожку к дому, а там посмотрим. Рубль за работу, полтина за разгрузку. Сейчас помощника приведу.
К дому Силантия подошел не в лучшем настроении. Постучал в дверь, оттуда донеслось что-то невнятное. Я постучал громче.
– Кто там… ломится? Щас выйду и… тебе…! – раздалось изнутри.
Дверь все-таки открылась, высунулся Силантий. Кажется, не то слегка под хмельком, не то наоборот – с похмелья.
– О, барин! – радостно сказал он. – С приездом вас!
– Снег почему не убран?
– Так кто ж его знал, что вы сегодня приедете? Вот завтра приду и все уберу.
– А кто аванс взял и обещал, что убирать будет каждый день? – миролюбиво поинтересовался я.
– Так чего его каждый день убирать? – осклабился во всю пасть Силантий. – Уберу – новый нападает. И праздники были, а чего в праздники-то работать? Завтра приходи, барин, завтра и потолкуем.
Вот это уже наглость!
Силантий собрался закрыть дверь, но я ухватил мужика за шиворот и толкнул его так, что тот растянулся и стукнулся обо что-то головой.
– Сейчас морду бить стану, – пообещал я.
– А чё сразу морду-то бить? Так бы сразу и сказали, что снег надо сегодня убрать, – заголосил Силантий, осознав, что барин не такой добрячок, как ему показалось.
– Схватил лопату, быстро рванул ко мне, – сквозь зубы сказал я. – Бегом!
– Так мне бы хоть одеться… и босый я.
– Шесть секунд на обувание и одевание. Промедлишь, буду на тебе половецкие пляски плясать. Время пошло!
Когда мы пришли на двор, ямщик уже прокопал дорожку к крыльцу. Я, сделав вид, что просто нагнулся, вытащил ключ (скажу Наталье, что место надо менять). Открыв дверь, кивнул:
– Сейчас все стаскаем, потом я тебя отпущу.
Перетащили в дом связки с книгами, короба, ящики и узлы, мешки и мешочки пристроили в столовой, которая сразу же стала раза в два меньше. Удивительно, как мы это все увезли в одной карете? Кажется, фарфор довезли, и бутыль со спиртом благополучно доехала.
Рассчитавшись с ямщиком, дав тому не полтора, а два рубля, глянул – что там с Силантием? Порадовался, что трудотерапия снова творит чудеса. Вон, ни намека на лень или усталость. Уже половину двора очистил.
Стало даже немного совестно, что приложил человека обо что-то твердое. Вот как всегда – распустишь руки, потом переживаешь. Рефлексируешь, блин.
– Как закончишь, получишь гривенник, – пообещал я.
В избе Северный полюс. Думаю, даже Нансену сейчас бы не понравилось. Поэтому первым делом принялся топить печь.
Дрова у меня заготовлены, все открыл – и заслонку, и вьюшку.
Печь топится, можно и самовар поставить. А в мешочке у меня еще домашняя снедь. Пирожки, правда, все уплел, но хлеб с колбасой и вареные яйца остались. Надеюсь, за два дня пути не испортились?
Заварил чай, как в дверь робко постучали.
– Барин, я все закончил, – подобострастно доложил Силантий.
Что ж, на слово я теперь не верю, пойду принимать работу. Ишь, все очистил, даже за забор выкинул.
– Если бы двор к моему приезду таким был, я бы тебе не гривенник, а полтинник дал, – хмыкнул я, вручая мужику монетку.
– Благодарствую, – поклонился мужик. Убирая гривенник, робко спросил: – Иван Александрович, а что такое половецкие пляски?
Ишь какой любознательный!
– А то же самое, что и цыганочка с выходом из-за печки, только еще больнее, – пояснил я. – Еще раз проштрафишься, сразу узнаешь.
Кажется, объяснил толково. По крайней мере, больше не спрашивал.
Выпроводив мужика, приступил к чаепитию.
Печь топится, по дому разливается тепло, на душе тоже становится теплее. Уже можно переодеться в домашнее. Когда напился чаю и перекусил, понял, что жизнь вообще замечательная штука.
Но только я это понял, как раздался скрип двери и легкий топот шагов в сенях. Тьфу ты, выпроводил Силантия, а дверь не закрыл! А теперь уже открылась дверь в избу, а на пороге появилась Татьяна Виноградова.
Вообще-то вечер уже, а барышне приходить одной к молодому мужчине не полагается. Впрочем, Танечка это и без меня знает.
– Таня, что-то случилось? – забеспокоился я.
– Нет, не случилось, – нервно ответила девушка, расстегивая пальто.
Если девушка принимается расстегивать пуговицы, пусть и на верхней одежде, это наводит на определенные мысли. Но у дочки Александра Ивановича были иные планы.
Расстегнув пальто, Танечка вытащила из рукава… пистолет, прицелилась мне в лицо.
– Чернавский, вы – негодяй. Вы постоянно третируете и унижаете моего отца, а мой папенька – самый лучший человек в мире. Сейчас вы умрете!
Танечка держала пистолет ровно, рука у девушки не дрожала, а дуло смотрело мне прямо в глаз. Сильная девочка. Пистолет – прямо-таки пищаль. И наверняка тяжеленный. «Макарова» держишь, а там и всего-то восемьсот граммов, все равно чувствуешь вес. А в этой дуре килограмма полтора, если не два.
Наверное, стоило испугаться, но мне почему-то стало смешно. Нелепая ситуация – дурная дочь вороватого отца и убить может, но я не воспринял происходящее всерьез. Где-то на задворках сознания все, что творилось со мной в последние полгода, казалось сном. Кто знает, не впал ли я после реанимации в кому? Очнусь в чистенькой палате и выяснится, что все приключения только плод моего воображения.
– Неправильно, Танечка, ты пистолет держишь, – сказал я с интонациями кота Матроскина, подойдя ближе. – Не в лоб нужно целить, а прямо в грудь. Рука дернется, пуля скользнет по черепу и вверх уйдет. Череп у человека твердый, его так просто не пробьешь. В сердце стрелять нужно. Давай покажу.
Я подошел еще ближе, ухватил оружие двумя пальцами левой руки и, вроде бы направляя к сердцу, слегка развернулся, пропуская ствол пистолета вдоль груди, выхватил «пищаль» у девчонки и бросил на пол. Возможно, что сейчас я и на самом деле пребываю в коме, но проверять – больно ли умирать – не хотелось.