Евгений Щепетнов – Академия (страница 30)
Шучу, конечно. Но теперь можно и вздохнуть свободнее. Я не в тисках нужды. Теперь — поживу.
Наконец, все расселись, народ стал выпивать, есть, обмениваться впечатлениями от боя, ну а я пошел к своей лютне, с которой все-таки старался не спускать глаз. Уж больно дорогая штука моя лютня!
Все было на месте, так что я снова нацепил на пояс нож, надел на пальцы медные медиаторы (зачем гусей дразнить серебром?), достал лютню, и пошел на сцену, стараясь шагать аккуратнее и не наступать на кровь, лужицами и потеками расплывшуюся по скобленым доскам подмостков. Мне заметили, и тут же стали кричать:
— Давай! Играй, музыкант! Заслужил! Давай! Только что-нибудь покруче, не такое сопливое, бабское!
Со стороны шлюх, так и сидевших кружком (количество их за эти часы увеличилось раза в три) послышались ехидные голоса, отборные ругательства, девки требовали чего-нибудь про любофф, чего-нибудь душещипательного, а одна, молоденькая девка с подведенными глазками (вполне симпатичная кстати девица) громко, на весь зал завопила:
— Люблю тебя, мальчик! Я на тебя ставила! Я тебе бесплатно дам, красавчик!
Зал опять завопил, заулюлюкал, а я посмотрел на трактирщика — он довольно улыбался. Ну а что — вечер удался! Народу — битком! Все жрут, пьют, пожирают глазами шлюх! Посуда битая? Да в счет вставит, оплатят как миленькие! Мебель цела — ее с места-то не сдвинешь, не то что ей кидаться. Все живы и почти здоровы — чего еще желать? Ну а я подумал, подумал, и…запел, сопровождая пение гитарным перебором. Я эту балладу не помню где слышал — коротенькая, но вполне пойдет для «благородного собрания».
Молодость — это быстро проходит
Молодость — это не навсегда
В море молодость нас уводит
И оставляет там — вот же беда
Говорил мне отец — не ходи
Но не слушал его — горячая кровь
И приняло море меня
И осталась в волнах моя память, любовь
Двадцать лет прошло, и я вернулся
Двадцать лет — и как один день
Дом врос в землю — уже не мою
Старый пес мой давно издох
Нет отца теперь у меня
Нет и матери — память одна
Нет и денег, что алкала душа
Деньги только у тех, кто меня повел
Звон мечей, посвист стрел
Кровь бурлится и пенится на камнях
Волны бьются о берег морской
Обнял берег мертвец — с собой не унес
Шрамы, боль и волос седина
Вот и все что принес я домой
Только дома нет у меня
Только память, да в сердце боль.
Люди слушали, оставляя свою еду, застывая с кружкой в руке. Стихли разговоры, даже будто бы перестали дышать. Пролети муха — и ее было бы слышно.
А когда закончил играть и петь…услышал рыдания. Здоровенный седой мужик, заросший бородищей по самые уши, рыдал и бил кулаком по столу:
— Сука! Сука, жизнь прошла! Прошла жизнь! Ничего не видел! Ничего нет! Сука, сука!
Он повторял ругательства раз за разом, тяжелый стол вздрагивал и кряхтел под тяжелыми ударами. Казалось — столешница сейчас разломится на две части.
Мужика успокоили, налили в кружку вина, а на меня посыпался дождь монет. Много, я не считал — сколько. Были даже статеры — точно знаю, потому что один так саданул мне в лоб, что на нем на месте «третьего глаза» точно будет синячина. Умеют метать, собаки!
Подбирать не стал. Потом соберу, когда отыграю. Не пропадут бабосики. Не надо кидаться на них, будто ты нищий африканец в ЦАР. Музыкант — птица гордая! Пока под жопу не дадут — не полетит!
— Еще! Еще что-нибудь такое! — вопили благодарные слушатели, и я им выдал. Почти то же самое, только другого автора.
Помню далёкие годы,
Дед говорил мне тогда:
«Слушай, пока безбородый!
Молодость, парень, проходит!
Молодость — не навсегда!
Станут бессильными руки,
Станет седой голова!»
Дед надоумливал внука,
Я же с отчаянной скукой
Мудрые слушал слова.
Я порывался на волю,
Где ожидала меня
Щедрая к смелому доля:
Жаркое бранное поле,
Скок боевого коня,
Море в разводах кровавых,
Вдоволь вина на столе!..
Ради добычи и славы
Я на задворках державы
Принял наёмничий шлем.
И потянулись дороги —
Двадцать годков, словно миг!
Что же осталось в итоге?
В сечах испытанный многих,
Где я? Всего ли достиг?
…Я от родного причала
К дому иду налегке.