Евгений Савельев – Жизнь Проклятых (страница 4)

Втащив Уорша в огромный круглый зал, слуга вытолкнул его вперед, и рядом вытолкнули двоих других мальчишек, оставшиеся гонцы с замотанными головами. Слуга упал на четвереньки и лицом вниз вытянул руки вперед; перед тем как упасть вниз, он дважды аккуратно хлопнул в ладоши.

В центре зала на специальной распорке был распят молоденький нав, закрепленный звездой, с кляпом во рту, совершенно обнаженный и с огромной странной штукой, торчащей из его сморщенной от боли задницы. Штука была черная, масляно блестела и имела на конце массивное кольцо. Рядом с безмолвной жертвой стоял на кривых и толстых лапках, как сначала показалось Уоршу, приземистый тролль. Но это оказался нав – чудовищно жирный, но не тем раскисшим жиром, который выдает телесную немочь и слабость и является признаком болезни; нет, он был округл и плотен даже на вид, как надутый мяч. Руки его с множеством перетяжечек, как у младенца, были тем не менее даже на вид неимоверно сильны. Сдавленная голова с покатым лбом и провалившиеся под низкий лоб ярко-желтые глаза маслянисто блестели. Нав был гол и покрыт маслом. В руках он держал плеть, которая слабо светилась. Нав натирал ременную часть плети смесью из осколков кварца и толченых светящихся риввей-червей-светляков, обычно живущих в отхожих местах и на кладбищах – пожирая органику, они светились мягким голубым светом, таким же светом наливалось ременное тело плети. Уорш, сглотнув, сразу сообразил о природе светящихся рубцов на спине слуги.

– Ооооо, – неожиданно певучим голосом протянул жирдяй с плетью, – мне принесли новые игрушечки. – И, раскрыв рот, он вывалил почти до пояса иссиня-черный острый язык.

Бросив плеть в сторону – ее моментально поймал и аккуратно положил на специальный столик слуга с очередным мешком на голове – нав (а это оказался сам Закхаарг Аар Дан, владыка великого дома) сноровисто просеменил к ним навстречу и начал внимательно рассматривать троих мальчишек, трясущихся от ужаса.

– Уууууррррмгх, – мерзко хрюкнул или сглотнул владыка дома и провел кончиками когтей по щеке Уорша. – Какие свеженькие, молочные… Давно таких не было. – Повернувшись к слугам, он прошептал: – Помыть, намазать маслом и привести в мой сераль сейчас же.

Один из валявшихся на полу приподнялся и, негромко хлопнув в ладоши, показал пальцем на распятого.

– Ааа, этого отвязать и бросить в его покоях. Затычку из жопы не вынимать до утра.

Молчаливые слуги уволокли трех перепуганных детей в бани, которые выглядели не в пример роскошнее всего, что Уоршу доводилось видеть до сих пор: чаны из листового олова и свинца, раскаленные печи, которые топились углем от самого глорна, а не кизяком пещерных мышей и ездовых пауков, брикеты которого всегда продавались на рынках подземья; глорн же, стоивший баснословно дорого, не коптил и давал ровное бездымное пламя синего цвета.

Вымытые (второй раз за сегодня, а некоторые навы не мылись по году минимум – обязательными омовениями были первое и последнее в жизни каждого и омовение перед зачатием новой жизни; в остальное время тратить воду на свое тело считалось настоящим сибаритством; навы практически не потели и запаха тел как такового почти не имели – примечание автора), вымытые и намазанные маслом, трое новичков в доме насыщенных удовольствий (как называл свой сераль хозяин) были снова представлены пред ним.

Теперь он сам сидел в круглой ванне из цельного куска сердолика и довольно покряхтывал. Ванна была заполнена молоком в смеси с земляным жиром (нефтью – примечание автора). В жирных лапках хозяин дома держал мундштук массивного кальяна, где дымился черный табак – специальным образом обработанная смесь семян глорна и паучьих шкурок.

Принюхавшись к розовому дыму от кальяна, Уорш понял, что он был заправлен кровью! В колбе кальяна плескалось не меньше четверти амфоры крови. (Амфора – десять литров, примечание автора.)

Невнятно булькнув (а может, и выпустив газы), хозяин дома поманил малышей к себе движением пальцев.

– Подойдите, не бойтесь меня так. Когда я принимаю ванну, я наиболее безопасен для вас и миролюбив.

На столиках перед ними стояли четыре чашки, заполненные молочными опалами, необработанными и грубыми на ощупь; перед каждым мальчишкой стояла такая чаша.

– Это мой первый и последний подарок вам в этом доме. Эта чаша и эти камни – это единственное, чем вам можно безраздельно владеть здесь. Каждый камешек в чаше (а их ровно двадцать восемь, по два на каждый цикл вашего года в моих объятиях или на целый цикл по одному на каждый зиргх – это кто как решит). Вы думаете, для чего вам эти камни? Очень просто: на каждый камень в моем доме можно купить что-то одно. Например, вкусную еду. Один камень – и целый день тебя будут кормить как в царском дворце. Или нож… – Он сладко зажмурился и вытянулся в ванне, опять смачно булькнув. – Дааа, нож… И целый день ты будешь опасен для всех. Но в конце дня нож отнимут.

Или отдай камень – и целый день я к тебе не прикоснусь даже пальцем. Ты будешь свободен от моих ласк на целый день. – Он широко ощерился, и длинный язык по-лягушачьи облизнул глазки и брови. – Иногда целый день отдыха – это очень важно.

Ах да, я еще запамятовал вам объяснить – говорить и кричать в моем доме можно только с моего на то разрешения. Кто не понял – тому небольшая демонстрация.

Он щелкнул пальцами. Один из слуг встал и, размотав маску на лице, открыл изуродованное лицо – с него были срезаны щеки, губы и вырваны клыки. Открыв рот, слуга явил миру обрубок языка, который вяло шевелился во рту. Поклонившись хозяину, он сноровисто замотал башлык своих тряпок на место.

Стоявший слева от Уорша пацан просто съехал вниз, сомлев от ужаса.

Подняв руку (как в школе), Уорш дождался удивленных глаз и размеренного кивка со стороны владыки дома и пропищал:

– А можно купить право причинить боль кому-нибудь самому? Чтоб не резали меня, а резал я сам?

С массивным чпоком нав-лягух всплыл в ванне и привстал на ноги, показав объемное брюхо и привставший под ним корешок недлинного, но очень толстого члена.

– Оооо, мой мальчик, возможно, играть с тобой будет еще интереснее, чем я думал. Ты ведь сын самого Претемного Волгхра?

Мы служили с твоим отцом в пограничном дозоре в молодости, и я помню, как он презирал мои невинные тогда развлечения с людишками, которых мы отлавливали. Он говорил, что с едой нельзя играть.

Подчиняясь взмаху ладони хозяина, жавшиеся по стенам ванной сераля наложницы (а только теперь Уорш смог их разглядеть – это были обритые наголо, тощие как мальчишки, с угловатыми фигурами женщины-навы) кинулись к хозяину. Одна, встав на колени, начала заниматься его членом, от чего он утробно заурчал. Две другие, приникнув к соскам его не по-мужски крупной груди, тоже, видимо, доставляли ему нешуточную радость; глаза его заволокло паволокой, и, бросив кальян в сторону, он сжал своими лапищами тощие мальчишеские задницы наложниц.

– Все, вон! Заберите свои камни и ждите моего прихода!

Слуги увели теперь уже не детей, а молодых парней – от увиденного Уорш понял, что взрослеть придется быстро – и привели их в маленькую комнатку, затканную по стенам дорогущим шелковым с хлопком материалом, разукрашенным цветами. В трех углах были небольшие мягкие гнезда-постели без изголовий и одеял – просто небольшие взъемы над полом, покрытые тем же материалом, что и стены. В четвертом углу была параша – узенькая, не сбежать и не залезть, щель в полу, под которой журчала проточная вода – запаха не было. Дверь за тремя узниками закрылась – плотная и такая же, обитая мягким матом из хлопка.

– Как хорошо, – проговорил не очень, видимо, сообразительный сосед Уорша, глядя на стены, – какой дорогой материал.

– Ага, а ты попробуй в этой комнатке, например, разбить себе башку об стену – нихрена не выйдет, – это был уже другой сосед, поумней. – Мы в темнице, и этот зверюга или съест нас, или…

– Или что?

– Или затрахает до смерти.

– Но у нас ведь есть камни, – робко пролепетал первый, – мы купим себе защиту от него.

Ударив по чашке, которую первый держал в руках, третий злобно проскрипел:

– Ты считать умеешь, облезыш, или нет? Камней у тебя только на один цикл, а торчать нам тут целое жерло.

Примирительно положив свою чашку на пол, Уорш попробовал положить руки на спорщиков.

– Давайте успокоимся и познакомимся.

– А хрен тебе по лбу, – озверился агрессивный третий, – толку то с вами знакомиться, если нас завтра порешат или языки отрежут? Мы все здесь сдохнем!

И, улегшись на свою постель-гнездо, он крепко сжался в комок и затрясся, видимо, от рыданий.

В доме Претемного Волгхра в то же самое время.

Массивная чашка из обсидиана полетела в стену и разбилась в дребезги – хозяин дома был в стельку пьян.

– Как ваших матерей на жерло задом, так вышло, что моего сына забрал себе этот старый извращенец? Как, я спрашиваю?! Я раздал кучу взяток, чтобы он пошел к кузнецам в услуженье, его бы побили и все, порезали бы как всех, и все! А теперь… – Он запрокинул голову вверх и завыл.

Вой его был страшен. Так нав воет только несколько раз в жизни: когда обещает отомстить, чего бы ему это ни стоило, и над могилами своих отпрысков, когда они ушли раньше срока. Переливы и тона его воя крошили стены и кололи обсидиановую посуду в шкафах. Жены давно спрятались в серале хозяина и не показывались – мог убить и не заметить.