Евгений Савельев – Шёпотом о тварях, людях и богах (страница 2)

Вывалившись на круглую, как миска, полянку, я увидел домик-избёнку, сложенный из грубо отёсанных колод дубовых и еловых. Кривой и косой домишко имел одну стену с перекрученной дверкой и мутные, затянутые то ли целлофаном, то ли бычьими соплями оконца. На другой стене монструозная крыша, крытая драной щепой, еловыми лапами и, по-моему, навозом, завершала странную картину. Дверь распахнулась, и из неё вывалилась, согнутая пополам, старуха неведомого возраста с длиннющим носом с огромным фурункулом на конце, слезящимися янтарно-жёлтыми глазами в пол морщинистого лица, закутанная в драную мешковину по телу и ярко-алый платок на голове. Руки… Нет, лапы у старухи были огромные, с ладонями, как суповые тарелки, и узловатыми пальцами сантиметров по тридцать каждый. Пальцы без воли самой хозяйки шевелились, казалось, во все стороны.

– Бабка! Жрать, пить и спать, сууука! Я по вашему сраному лесу уже трое суток иду..

– ЙАААРГХЛЛ! – то ли икнула, то ли рыгнула старуха в ответ и неожиданно сильным басом сказала: – Проходи, молодец, покормлю, тебя, чем Ярило послал.

В тесной и задымленной горнице меня махом развезло от тепла, и бабка, сунувшая мне под нос плошку из глины, заполненную разваренной пушистой гречкой с длинной еловой щепкой вместо ложки, уже не казалась таким чудовищем. Поев и попив из глиняного же стакана неведомого отвара, я сразу же, повалившись на лавку, заснул рваным и тревожным сном…

Пробуждение было не из сладких. Придя в себя сразу рывком, как просыпался я во все года после армейской службы, я понял, что лежу на спине и на груди моей лежит немалая такая каменная плита весом килограмм в тридцать не меньше. Каждая рука моя, разведённая в стороны, была придавлена дубовой колодой, наполненной водой, и не двигалась, а на ногах лежало, кажется, целое вековое бревно. Я был совершенно голый. Склонившаяся надо мной старуха что-то гнусно бормотала и, периодически окуривая меня тлеющим пучком трав – мразотным, воняющим обоссанными енотами веником, – втыкала в разные точки моего тела иглы, как у дикобраза, старательно облизывая каждую из них. Содрогнувшись от омерзения, я попытался крикнуть, но из-за плиты на груди у меня получился только сдавленный шёпот: «Что ж ты, пи…да старая, творишь? Я ж освобожусь и порешу тебя, гнида перечная!»

– Молллоодддоой, резкий, хорррошо, – прогнусила бабка и продолжила своё дело, приговаривая: – Кричи, молодец, кричи во всю грудоньку свою могутную, а во все мешки свои лёгкие рви глотку, и сила прийдёт немалая. А не будешь стараться – бабушка тебя сьеееест!

Скосив глаза и несколько успокоившись, я вдруг понял, что убивать прямо сейчас меня не будут. Я увидел, как по поверхности моей руки после движений бабкиных мосластых пальцев, удивительно точных и хирургически выверенных, по коже вспыхивают серебристые дорожки с щекочущим чувством, идущие по моей плоти. После старухиных манипуляций с иглами и какими-то окурками (она ещё и прижигала меня в разных точках) тонкие нити то вспыхивали, то гасли. Судорожно собрав волю в кулак, я сильно и гулко вдохнул. Глыба на моей груди пошла вверх и затряслась, как холодильник «ЗИЛ» в ночи во время активного акта своей работы. Бабка одобрительно закивала и тонким певучим голоском стала приговаривать: – Много, витязь, в руках и ногах, да и в целом тулове твоём серебряных ручьёв, по которым дух и жизнь твоя как верные гонцы-войска бегут от князя… – старуха тронула мой висок, – к холопам своим. – Тычок в руки и потом в ноги. – Много ручьёв, да некоторые лишние, не все нужны. Гонцы путаются да мешают друг другу, а голос князя всё воинство да холопство слышать враз должно, а не через седьмицу, как у обычных людишек. Пока нечистый да овда какая только пасть разевать начнёт, ты уж кладенцом-то помахать успеть должон, али кулачком могутным буйную башку снести, шоб вражина до атаки уже сдачи от тебя, мой хороший, получала.

На лавку рядом вспрыгнул огромный, как баран, котище, весь покрытый чёрной, как ночь, шерстью, с алой вонючей пастью, где легко могла поместиться голова коня, и глазами, как чайные блюдца. Раздирая лавку чугунными по виду когтями, кот заорал дурным мявом с тонами, как у работающей на полную силу трансформаторной будки.

Дальше разговор идёт на карнагахаанделе – языке следовавшей перед людьми, но за ариями, народности, населявшей леса. Здесь информация передавалась не только звуковой волной, но и магнитными и гравитационными колебаниями, что делает речь невероятно энергоёмкой и насыщенной и совершенно непонятной тем, кто слушает только ушами. – Примечание автора.

Говорит Кот: – Сука старая, очесок бараний, вонь поганая. Хозяин черноликий вещает: скоро ли нервы и узлы лишние из тела его сына будут вынуты и изгнана немочь нервенная и духовная? И когда жрать мне дашь, тереба еловая? (Тереба – часть коры после очистки стволов, которая грязна и пропитана плесенью в сыром лесу настолько, что не годна даже в печь или на выстилку пола в хлеву. – Примечание автора.)

Говорит старица почтенная, хранительница знаний остаточных: – Половик драный, мышиная смерть, чума души моей, чтоб тебя водяной утопил в первом же бочаге. Видишь, работаю как сумасшедшая, игл истинных ерхов – сумеречных ежей (Примечание автора) – почти не осталось, и так последнее извожу. Жрать он, скотина, хочет, а кто потроха последнего витязя сквасил в миске своей и не доел с прошлого раза?

Устье огромной небелёной саманной печи (Саман – простейший материал для изготовления невысоких стен и печей в древние времена – смесь глины, песка и навоза с соломой. Солома и навоз при использовании печи прогорали и давали пористый эффект материала. Саман быстро прогревался и «дышал», долго сохраняя тепло. – Примечание автора.) полыхнуло зеленоватым огнём, и оттуда неслышимый главному герою сцены – человеку – грянул громкий вибростон, переходящий в гул, который был, тем не менее, совершенно понятен коту и старухе: «Скоро ли?» Это был глас Чернобога. Старуха повалилась ничком на грязнущий пол чёрной горницы и завопила: – Приветствую Чёрного Лорда, первого из последних, отца ночных кошмаров и сына судорог вселенной! Когда мир кричит – Чернобог смеётся, когда смерть приходит – у моего бога праздник!

– Скоро, нет? Сволочь старая, у меня и моего сына мало времени!

– Я боюсь выжечь ему мозги, владыка, да и грудь у него хлиповата – дышит балабонишка чутка с присвистом, надувать даже бычий пузырь под гнётом я ему ещё не давала. (Тренировка витязей – надувание бычьего пузыря с плитой на груди – часто встречающаяся легендарная и былинная универсалия у северных народов. – Примечание автора.)

– У тебя два заката на его чистку. Потом я пришлю за ним своих слуг.

Бабка мелко и сладострастно затряслась: – Владыка, а тот с острыми ушками придёт? Упырь, который с огромным мотовилом? (Дрын из неструганой древесной ветви, на котором в лесу сушат мешки или бельё. – Примечание автора.) Ох, как сладка его злоба да власть над плотью моей бабьей!

Из устья печи донеслось вместе с очередными искрами какое-то шуршание, сдавленное ржание и звук затрещины. На заднем плане послышалось: – Я не виноват, хозяин, бабка сама согласилась!

– Громогласное лязганье повторило: – У тебя два заката, Йааргааа!

Продолжая хрипло выталкивать плиту на груди вверх, я просипел то, что понял из свиста, давления на уши и дребезжания беседы, длившейся несколько секунд:

– Да́к ты та самая баба Яга?

Старуха устало села на табуретку рядом и опустила руки. Котяра прыгнул к ней, чуть не задавив по пути, и, упав на пол, начал умываться со звуком работающего парового котла.

– Не Яга, а Йааргаа. Так меня называют в моём народе, так я начинаю свою речь, обращённую хоть к выворотню поганому, хоть к богу моему, хоть к вам, человечишкам. «Йааргхаа» переводится на ваш язык как «радость». Не поверишь, витязь, но много пучков веков назад я была красива и белокожа, и ты бы потерял рассудок и, заикаясь, побрёл бы за мной на край гхорноема (дословно «на край земли». – Примечание автора). Но долгая жизнь и большие знания, витязь, – это всегда уродство и долгая старость. Давай уже заканчивать, а то я к приходу слуг моего чёрного владыки хоть в баньке ополоснусь. Вдруг и тот, который с топором, мной не побрезгует… Славно бы в две слеги враз, как в старые времена!

Долгие часы пыток слились в один сплошной, как смола, падающая из котла, миг. Потом, откинув плиту с груди моей, старуха подняла меня и вывела на воздух, и вдруг меня накрыло. Я вспомнил, как в учебке сержант заставлял нас играть в баскетбол и футбол с полными брониками и разгрузками, забитыми боеприпасом, да ещё и с рюкзаками, наполненными кирпичами. Когда, падая от усталости, облитые вонючим солдатским потом, мы снимали всё с себя, то от лёгкости движений без отягощений мне казалось, что я могу лететь, а не идти, прыгать, как легендарный герой, хоть через головы врагов, и весь мир казался хрупким и податливым…

Руки мои, перевитые шрамами вперемешку с синими, как татуировка, следами вдоль дорожек от иголок старухи, были легки, как пёрышки, и, кажется, обрели собственный разум, порхая даже раньше, чем я оформлял в своей голове решения о действиях и движениях. Живот втянулся, а плечи, наоборот, раздались в стороны. Бабка с гордостью ощупала мои локти и колени и, охлопав руки, как лесозаготовщик после тяжкой, но нужной работы, вдруг сникла и пригорюнилась: – Вот и ещё один ученик Чёрной Ямы пришёл да уйдёт, а бабушке никакой награды, никакой радости.