Евгений Савельев – Шёпотом о тварях, людях и богах (страница 1)

Евгений Савельев

Шёпотом о тварях, людях и богах

1.

23 июля 1943 г. Центр командования войск Орловской операции — битва на Курской дуге.

Танковые корпуса в столкновении на Курской дуге. Мешанина механизмов, рев надсаживающихся на форсаже пятисотсильных дизелей танков в единой какофонии среди взрывов под аккомпанемент рвущихся к небу столбов дыма и расцветающих кустов вскинутой вверх земли. В командном блиндаже среди разрывающихся телефонов, среди гомона голосов адъютантов и помощников замерли в каменной задумчивости несколько высших командных чинов. Чисто выбритые подбородки, утесы скул на лицах суровых идолов войны, тусклый блеск наградных планок на полевых мундирах и каменное же молчание среди бешеного водоворота деятельности средних и низших чинов. Молчание — все приказы отданы, все резервы пошли в ход, камень решений ценой сотен тысяч жизней уже сорвался с утеса времени и несся по склону реальности, ничего уже не изменить.

Подскочивший к иерархам войны молодой лейтенант, вытянувшись в струнку, громко перекрикивая гомон военного аппарата управления действиями войск, проговорил:

— Товарищ маршал, разрешите обратиться!

Поглядев в ответ на стремительного, как молния, молодого офицера, Маршал Советского Союза товарищ Василевский (Александр Михайлович Василевский — один из командовавших переломным сражением — сражением на Курской дуге — в ходе Второй мировой войны, примечание автора) просто и коротко кивнул.

— Там, прямо по центру, товарищ маршал, что-то непонятное…

Остановив движением руки уже готового сорваться от ярости по неуставному обращению стоявшего рядом полковника Еременко, Василевский просто и коротко сказал:

— Доложить по существу.

Позже, когда лейтенант проводил товарища маршала к перископическому биноклю, наведенному на участок, где среди мешанины пылевых торнадо фронта, показал ему маленький, совершенно светлый участок, где происходило невероятное: среди водоворота войны на пятачке примерно в десять квадратных метров люди пили чай, не обращая внимания на несущиеся мимо них бронированные машины, на рвущиеся в считанных метрах снаряды. На участке ровной земли стоял стол, вокруг которого сидели четверо… человек ли, не человек? Выкрутив ручки настроек бинокля на максимум, маршал смог увидеть спокойные лица и чашки в руках.

Первый, сидевший слева, был молодым мужчиной с темными провалами глаз на удивительно бледном лице, одетый в черный халат. Расслабленно откинувшись на спинку, он что-то степенно объяснял остальным, неторопливо сопровождая свою речь дирижированием фарфоровой чашкой, из которой периодически отхлебывал. Второй сидел рядом со столом на корточках — здоровенный, голый по пояс жилистый мужик с лысой головой, покачивающий лежащим на коленях топором на длинной ручке. Мужик сидел к зрителям из Генштаба спиной, и на широченной спине было так много шрамов, что спина напоминала спецкарту, расчерченную штрихами ландшафтных линий. Периодически в руке мужика появлялась огромная дюралевая сиротская кружка с дымящимся содержимым, из которой он с удовольствием отхлебывал, обливаясь и вытирая щеки. Третий не сидел, а стоял в полупоклоне, и серый балахон, намотанный на тщедушное тельце, рвало ветром. Серая кожа и острые, как пики, серые же кончики ушей неприятно соседствовали с острым подбородком и клыками, торчащими изо рта, когда их хозяин широко разевал рот и плетью выметывал острый же черный язык. В его руке был зажат рог неведомого животного, из которого существо так же периодически отхлебывало, роняя алые капли на подбородок. Последний же из этой необычной компании, сидевший напротив главного из странной четверки, был простой парень с необыкновенно широкими плечами, но не такими, как у человека с топором. Сидел он как-то неловко на деревянном табурете, облаченный в синие тренировочные штаны и растянутую грязно-белую майку, с совершенно растерянным лицом он сжимал в руке, стоящей на столе на локте, грязный граненый стакан. Отхлебывать из него он попросту забыл.

Центр поля битвы. Шум сражений доносился как сквозь толстую ватную прокладку; мелькающие вокруг, как за стеной силового поля, фрагменты взрывов, мешанина механизмов и волны земли, смешанные с огнем, кровью и рвущимся металлом, — все это походило на постановочные элементы какого-то сверхреального виртуального шоу. За дубовым столом сидели двое, а еще двое стояли и сидели оба по-разному около стола. Перенесенные на центр театра военных действий по одному мановению руки Чернобога, слуги его и новый ученик бога тьмы вели степенную беседу.

— Отец, мы что, правда на Курской дуге?

— Ты отвлекаешься, а тот, кого я из тебя хочу сделать, не должен отвлекаться от своих мыслей или от просвещенной беседы с достойным мужем.

Каждое слово того, кто взялся учить, подобно драгоценности, опущенной в кружку для подаяний, протянутую нищим…

— О, как хозяин завернул, слышишь — драгоценность, сокровище! — ткнул Зомби божественную тень в бок рукоятью топора. Тот в ответ нервно зашипел.

— А зачем ты, отец, перенес нас сюда? На моей берлоге совершенно спокойно можно было все объяснить.

Отхлебнув драгоценного сливового вина из тонкой фарфоровой чашки, Чернобог подумал немного и продолжил:

— Видишь ли, мой драгоценный ученик, понимание сверхмалых и сверхбольших величин и чисел затруднено человеческим сознанием, и ничто так не оттачивает наконечник осознанности, как наглядный пример. Погружая тебя в пучину битвы, где только со стороны русских было задействовано более шести тысяч машин и танков… такая катавасия длилась немного немало, а целых пятьдесят дней…

— Со стороны русских? А вы, учитель, вы русский?

— Нууу, пожалуй, русский, — задумчиво ответил Чернобог.

Виталик, как всегда, влез со стороны:

— Во, парняга, а я, к примеру, космополит, гражданин мира!

— Космоооппполиит? — проговорил задумчиво вампир. — А это как и с кем? Со змеями что ли?

Один лишь взгляд, брошенный поверх чашки с вином на двоих, моментально пригасил начинающуюся веселую свару друзей. Зомби с упырем умолкли и тихо хлюпали чифирем и кровью каждый своим.

— Так вот, созерцание торнадо смерти и нахождение в горниле смерти и огня должно, как терапевтическая процедура, дать тебе возможность привыкнуть…

— Учитель, — глухо проговорил парень в майке, уронив голову, — к войне нельзя привыкнуть. Я знаю, как никто другой.

Встав, Чернобог отставил чашку и запахнул края халата.

— Да. Вместо эффекта массажа для твоего сознания получается асфальтовый каток для твоей души. Но ничего, никто не говорил, что клинку легко, когда его бьют молотком и травят кислотой. Я не ставлю цель медленно учить тебя.

Разведя руки в стороны и поводя кистями, Чернобог прибавил звук сражения, и сквозь стены купола, накрывавшего место нахождения зрителей, стал просачиваться запах пороха, гари и солярки — вечных спутников войны.

— Все, что окружает тебя по моей воле, есть урок и часть получаемой силы твоей. Откалывая резцом от бесформенной глыбы твоей никчемной жизни, я изваяю чудо, какого не было. Пошли, ученик.

В стороне, откуда воняло порохом и грохотало сильнее всего, расцвел цветок черного портала.

— Нам туда.

— А что там?

— Там твой следующий урок. Урок по получению боли.

— А что там будет?

— Да ничего особенного. Тебя сожрет свора собак.

2.

Северные леса Камнегорья – примерно то место, которое нескоро назовут Брянском.

Примерно девятьсот лет до события, при котором толпа римлян распнёт еврея на кресте и поменяет мир.

Я шёл сквозь густой лес, которому, казалось, не было конца. Тучи мошкары облепили меня со всех сторон. Распухшее от укусов гнуса и слепней лицо едва давало раскрыть глаза хоть на чуток. Руки и ноги работали уже на автомате: взмах – и ржавый тесак режет стену борщевика; толчок суковатой палкой – и борода лишайника отгибается в сторону. Так тяжело мне не было даже при службе в десантуре, когда старший сержант Егорыч, известный садист, нас, сука, экзаменовал. Тогдашние трое суток в промороженной тайге с одной банкой тушёнки, коробком спичек, лопаткой и в одном тонком бушлате казались теперь раем. Тогда сержант, скидывая нас в тайгу с низко летящего вертолёта, сказал: «Вот вам экзамен, беременные бараны. Кто не выдержит, того запишем в санитарные потери и выдадим мамке орден, а по документам запишем, что заболел холерой и, задристав весь госпиталь, отчалил с миром. А кто мужик и в кого я не зря целый год вколачивал свою науку, того через три дня найдём по дыму, и с теми будем работать дальше». Затем нас, обмороженных и злых, приветствовал как отличников работы по выживанию и спасению сам полковник Демьяненко, основатель легендарного «Вымпела»… А теперь жизнь рухнула, всё кончилось, а тот, кто велел называть себя отцом, порвал мою картину мира на куски и заново складывает её, но получается полная хрень…

Лес не кончался. И не знал этот дикий сосняк – ельник, заваленный можжевельником, – ни грейдеров, ни лесоповала. Вообще, кажется, даже зверей здесь, в сплошной стене кустов и стволов, не было. Содрав с рожи очередную простыню паутины с жирными в кулак пауками, я вдруг носом почуял запах, который ни с чем не перепутаешь – запах жилья. Тянуло дымом и подгорелой едой. Отец, выкинув меня сюда прямо из моей квартиры, сказал, что меня встретят и приютят.