Евгений Саржин – Там, где дует сирокко (страница 65)

Когда звучало это сообщение, Салах лишь криво усмехнулся. Что ж, он не ожидал, что Абдул будет лить о нём слёзы, но сейчас он почти прямо признавался, что связан с кем-то, кто стоял за покушением. Жаль, жаль. Всё-таки Абдулу хотелось верить. Но до конца в этой жизни верить нельзя никому.

– Скажи, что ты готова вернуть наладонник и рассказать всё, что знаешь, – тихо сказал он Таонге, когда та вопросительно посмотрела на него, – и спроси его, как можно это сделать.

И Таонга снова принялась записывать сообщение.

Когда разговор был окончен, Салах откинулся на подушку, стараясь игнорировать болезненную пульсацию в плече, и стал осторожно постукивать пальцами по покрывалу.

– Абдул предал тебя шейхам, да? – спросила Таонга.

Салах не ответил. Они работали с Абдулом восемь лет. Близкими друзьями не стали – было что-то между ними, чего оба не хотели переступать. Но, по крайней мере, были хорошими товарищами. Да, он знал, конечно, что Абдул жаден до денег, но кто не таков? На чём-то его поймали – на жадности ли, на страхе, но теперь доверять ему нельзя. Он почти прямым текстом дал понять Таонге, что знал и о готовящейся попытке убить его, и о том, кто за этим стоит.

И, конечно, долго изображать из себя мертвеца не выйдет – если те, кто охотятся за ним, твёрдо намерены обрезать все концы, то найдут больницу, где его зарегистрировали по документам, и узнают, что раны его не были смертельными.

– Надо поговорить с Ситифаном, – сказал он скорее себе, чем Таонге, но женщина вскинула голову.

– Позвонить?

– Да. Надо сказать ему, чтобы готовил своё корыто – скоро нам придётся валить отсюда, и чем быстрее, тем лучше. А потом пододвинь наладонник ко мне – я хочу сам написать «Амину».

И всё пошло проще – Абдул точно не мог быть связан с «Амином», значит того криворукого стрелка к нему подослали точно не богатые люди из аль-франкуфин. У них вроде бы и повода не было, но учитывать надо все возможности. Салах почувствовал даже некоторое возбуждение – всё-таки удастся избавиться от того дерьма, что ему подсунула Замиль, урвать немного денег (хоть частично восполнить всё, что потерял!) да заодно и насолить тем свиньям из Мадины, которые сначала использовали его, а потом решили убить.

Таонга вышла из палаты, чтобы купить лимонада, а Салах, откинувшись на подушку, лихорадочно обдумывал варианты. Значит, если он сейчас получит деньги и документ на проезд через границу, то валить нужно сразу же, пока ещё в Ордене Верных – или через кого там планировали его убийство – считают его мёртвым. Беда в том, что без посторонней помощи ему сейчас и до туалета не дойти. Надо любой ценой упросить Ситифана, чтобы помог ему – кроме его катера надёжного средства перемещения не было. В самолёт он в таком состоянии, во-первых, не сядет, во-вторых, слишком легко там спалится. У него, конечно, ещё были поддельные документы, те самые, которые он показал в полиции в Марсале, на имя Гейдара бен Фархани, но он не обольщался – его вычислят так же легко, как он в своё время их приобрёл. На внутренних линиях Халифата надо и отпечаток пальца в системе оставлять, и фото. Значит, только катер…

Стоило Салаху подумать об этом, как он услышал тихое жужжание – на наладонник пришло сообщение. Таонга оставила его лежать на тумбочке, Салах непроизвольно дёрнулся, чтобы подняться, и застонал от боли, пронзившей и спину, и плечо. Бара наик! До чего же погано быть беспомощным! Но кто же там пишет? С Абдулом, вроде, всё решили, с «Амином» – тоже. Или появилось что-то, чего он не знает?

Эта мысль, вначале случайная, мимолётная, быстро выросла и кружила над головой назойливой мухой. Салах сверлил взглядом наладонник и ругался про себя, осознавая, что как бы близок он ни был, до него не добраться. Вторая попытка встать, так же принёсшая острую боль, разохотила его пытаться дальше. Где же Таонга? Наладонник, который он сверлил взглядом, тихо зажужжал ещё раз. Кто-то настойчиво пытался с ним связаться. Что ж, десять-пятнадцать минут роли не играют. Или играют?

К моменту, когда Таонга наконец открыла дверь палаты, Салах почти убедил себя, что, что бы там ни было, это очень важно, и время уже упущено. Таонга раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но Салах перебил её, едва ли не гаркнув:

– Наладонник! Туда что-то написали! Открой и прочитай!

Вздрогнув, Таонга отложила пакет с едой и пластиковыми бутылками, подошла к столику, подняла устройство и пробежалась пальцами по экрану. Потом скривилась, как если бы раскусила что-то прокисшее.

– Салах… Это пишет Ситифан.

– И?

– Замиль исчезла.

Он читал новости весь прошлый вечер – сначала на новостных страницах их вилайета, потом далее по Халифату. И чем больше читал, тем более беспомощным муравьём ощущал себя сам. Что-то происходило – беспорядки, начавшиеся у них, перебросились на Магриб, по Тунису, Сусу, Кайруану рассекали шествия орденских братьев на автомобилях и пешком, где-то разгромили кафе, в котором, как говорят, мунафики предавались цифровому дурману, скверне из-за моря.

А торговля между Аль Джазирой и магрибскими вилайетами висела на тонком волоске. Ему уже писали деловые люди с вопросом, что происходит, и когда это всё наконец закончится. Если бы он мог ответить!

А с утра написали с незнакомого номера.

– Ты готов свидетельствовать, что тебе велели не вмешиваться в убийство Гуляма, и не расследовать его? – спросил неизвестный без приветствия.

– Кто это? Я не понимаю, о чём ты говоришь?

Сердце подпрыгнуло куда-то под горло, но он отмерял слова. Не понимаю, не слышал – только так. Не после того, что он узнал о происходящем в Сусе, ему можно так раскрываться.

– Друг Амина, скажем так. И всё ты понимаешь. Мы знаем, что тот, кого на тёмной стороне Зеркала знали как Старого Башмачника, жил в Марсале. Что его убили ассасины, что ты запретил упоминать об этом в новостях. Что убийство не расследовала полиция. Теперь, когда у нас будут доказательства того, кто за этим стоит, мы поймаем этих крыс за поганый хвост.

– Я не понимаю, о чём ты, – машинально отстучал он.

– Бара наик, прекрасно понимаешь! Уже завтра мы получим полный материал, а Амин прекрасно помнит, что ты ему говорил. Ты выбрал сторону – теперь не вертись. Тебе напишут.

Собеседник, так себя и не назвавший, вышел из разговора, оставив его сидеть, сжимая наладонник. Он выбрал сторону, да – стараясь быть не с теми, кого считал мерзкими крысами. Да не случится ли теперь так, что, спасаясь от крыс, он попадёт к хорям?

Поздно что-то менять. Он щёлкнул по наладоннику, переводя его на свою рабочую карту, и, поколебавшись пару секунд, вызвал из памяти номер комиссариата полиции Марсалы.

Странное чувство, и Замиль даже не знала, как его назвать. Свобода? Она раньше повторяла себе это слово, как будто катала леденец на языке. Слово было звонким, округлым, сладким.

Но сейчас, когда, кажется, свобода наконец обрушилась на неё, Замиль ощущала во рту только кислый привкус страха. Она свободна – да. Одна, ни от кого не зависит, кажется, впервые в жизни, и впервые в жизни её совершенно некому защищать. Оказалось, что это не так весело, как ей представлялось. Теперь, когда шумная портовая сутолока Суса обрушилась на неё мутной волной, Замиль больше всего хотелось сжаться и спрятаться в маленьком тёмном закутке, где её никто не найдёт.

Она шла по улице, поддёргивая сползавший рюкзак. Взяла на катере у Стефано, решив, что будет удобнее её большой сумки. Побросала туда только самое нужное, прежде всего – деньги, конечно, несколько простеньких украшений, наладонник и зарядку от него, предметы гигиены. Когда рюкзак в очередной раз сполз с её плеча и ударил по ягодицам, она мысленно выругалась и вдруг остановилась, поражённая страшной мыслью. Ведь эта небольшая заплечная сумка – всё, что у неё есть. Всё имущество, которое у неё осталось. Всё, на что можно рассчитывать в жизни. И раньше ей было известно, что накопила она не так много, да и не старалась обрастать вещами, была равнодушна к нарядам и бижутерии, которые любили другие девочки. Вдобавок часть своих вещей оставила при бегстве из Мадины, а ещё часть – сейчас на «Грифоне».

Излишки денег Замиль всегда норовила скинуть на карту, расcчитывая, что в день, который обязательно придёт – день её освобождения – они ей понадобятся. Карта, к счастью, c собой, хотя часть денег оттуда она превратила в наличные ещё в Мадине. Но всё же – как мало ей сейчас принадлежит. Она запальчиво бросила Стефано, что убежит из Халифата даже с голой задницей, и возможно, это будет не таким уж большим преувеличением.

Сейчас, прежде всего, не мешкать. Нельзя тратить деньги на съём жилья, как и просто лучше не светиться нигде со своим именем и личной картой. Как можно быстрее обстряпать всё онлайн и тут же бежать.

Вопреки всем требованиям Стефано Замиль продолжала выходить в Зеркало, осторожно заглядывая на его «тёмную сторону» – так, как она это умела, то есть очень неловко. Старалась не оставлять следов, но что она понимает в слежке за людьми в зазеркальном мире?

Сделав ещё один поворот и мысленно отметив, насколько же улицы тут чище и опрятнее трущобной Херглы, Замиль увидела место, к которому направлялась. Кофейня «Аль Мусаид» – место, которое приметила в первый же день, когда гуляла по портовому району. Необычное и очень уютное заведение – здесь, объяснил Стефано, собираются люди, которые ведут дела в порту. Пьют чай, кофе, курят шишу, иногда жуют кат и между делом обсуждают и заключают сделки. Замиль впервые вошла сюда настороженно, держась за руку ещё более испуганной Джайды, но, хотя на них косились любопытно и вопрошающе, никто не потребовал, чтобы девушки ушли. К женщинам в Сусе вообще относились уважительнее, чем в Мадине, если, конечно, они были хорошо одеты и походили на жён приличных людей. И если это была не трущобная дыра типа Херглы. «Наследие французов», – прокомментировал это Стефано, но Замиль не была настроена вдаваться в такие подробности. Главное – здесь она могла спокойно присесть, заказать кофе и подключиться к Зеркалу, не привлекая посторонних взглядов. Здесь почти все посетители сидели, тыкая пальцами в наладонники, а пара притащила даже тяжёлые настольники японского производства. Ну и ладно.