Евгений Саржин – Там, где дует сирокко (страница 41)
– Я мусульманин, – Салах, до этого рассеянно барабанивший пальцами по чайнику, поднял на него глаза, – я мусульманин. А они нет. По крайней мере, я так не думаю. Ты назрани, тебе этого не понять. Но меня учили другому, и я никогда не признавал их восходящего солнца. От махдистов лучше держаться в стороне, ибо это самые двуличные и подлые твари из созданных Аллахом. Знал же, что так и надо. Но пообещали много денег и… – он махнул рукой, словно обрывая самого себя.
Несколько секунд оба молчали и Стефано, не осознавая, этого напрягся. Может, сейчас у него получится понять, что тут вообще происходит и куда он ввязался. Если Салах заговорит, хотя разговорчивостью бородатый муташаррид никогда не отличался.
Но, к его удивлению, чуть помолчав, Салах всё же заговорил. В его речи прорезались интонации мавританского диалекта – он, видимо, слишком задумался, чтобы следить за произношением.
– Эти беспорядки на Острове, фитна, они неспроста. Шейхи, из Ордена Верных, как я понимаю, хотят большой крови, вернее, они хотят нового Газавата, словно миру мало было одной безумной войны. Они посылают людей туда, в Земли Беззакония, и хотят устроить там что-то – взрыв или что похуже, тут я не знаю. А одновременно подбить дураков на Острове на погромы назрани. Если крови будет достаточно много, а эти шакалы надеются, что будет, власти Халифата введут сюда войска, и…
Салах запнулся и замолчал. Сейчас он смотрел на бухту, на море, дрожащее пронзительно-яркими солнечными бликами, но даже не щурился. И Стефано подумал, что перед его глазами сейчас не море и не остров, а что-то далёкое и страшное. Мавританец молчал, пощипывая пальцами колючую бороду, потом продолжил.
– Мой отец был хорошим мусульманином. Так он о себе и говорил – хороший мусульманин. И он сразу сказал, что тот, кто кощунственно назвал себя Махди – лжепророк и обольститель людей. Что не может быть двух солнц, и что он верит только в учение пророка Мухаммада. Сказал это громко, раз и другой. И люди запомнили. Мы не знали, что Тиджикжа уже тогда была полна тайными махдистами. Отец вышел к нашей старой мечети и увидел, что с неё спускают знамя Пророка, чтобы поднять их восходящее солнце. Он не мог промолчать…
Салах, сам того не осознавая, домешивал в свою речь всё больше родного диалекта, и Стефано изо всех сил вслушивался, стараясь не упустить ничего.
– Люди показали на него… Соседи. С некоторыми из них он не раз пил чай и играл в нарды. Сказали, что он не признает Махди, что оспаривает его проповеди и…
Салах подхватил стаканчик, но вместо того, чтобы вертеть его в руке, как обычно, сжал так, что Стефано готов был услышать хруст стекла.
– В тот день убили троих, считая его, – сказал он всё тем же бесцветным, будничным голосом, – я знаю, что искали и меня. Они хотели, чтобы я произнёс
Он замолчал.
– Ты поэтому не веришь махдистам? – решился спросить Стефано, просто чтобы как-то нарушить молчание, и Салах поднял на него взгляд.
Его широко посаженные, цвета густого кофе глаза были сухи, но Стефано почудилось, что где-то за их пеленой не пролившиеся слёзы. Слёзы мальчишки, которому не дали даже оплакать отца.
– Я много видел, – Салах не ответил на вопрос прямо, – большую часть жизни я скитался по миру. Видел, как они создавали этот свой Халифат, поездил по нему, от Рабата до Бейрута. Да и не только по Халифату – знаешь, в молодости даже до Котону доехал однажды, как раз когда там всё вверх пошло. Полгода проработал на стройке, но не прижился. Муравейник… Тегеран ещё видел. Ну да я не об этом. Я видел, как они строят своё Государство Закона. Здесь нет ислама, как меня ему учил отец. Лицемерие и фальшь во всём. Такого поругания слов Пророка, как от гиен с чёрными перстнями на мизинцах, мир ещё не знал. Так что, Ситифан, я тебе прямо говорю – не возвращайся на Остров. Там сейчас всем придётся несладко – и мусульманам, и особенно назрани.
– Но нельзя просто сбежать, – вырвалось у Стефано, – там мои друзья и даже родичи. Они же опять начнут войну! Неужели нельзя ничего сделать?
– Войну, думаю, начать не смогут, – покачал головой Салах, – эти люди большие только для нашего вилайета. Всё решают там, – он неопределённо махнул рукой куда-то назад, – в Алжире. Если решат воевать, то там. Людям вроде нас нужно просто следить, чтобы взбесившийся слон на тебя случайно не наступил. Потому и надо сбежать – для начала, думаю, в Сус. Там у меня друзья, я знаю, как нам всем затеряться.
– Но… – Стефано хотел что-то сказать, потом сбился, выругался мысленно на родном языке и в конце концов проговорил: – но будет кровь. Будут погибшие. Может быть, много. Мы правда ничего не можем сделать?
Салах пожал плечами.
– А что может зёрнышко между двух жерновов? Стать мукой?
Хоть Стефано не знал слова «жернов» по-арабски, он догадался о смысле поговорки. Но просто так замолчать у него не получалось.
– Я знаю, что много людей на Острове, даже мусульман, не хотят новой крови! Мы только начали хоть как-то жить! Дети, которые выросли после войны…
Он путал времена и составлял фразы почти наугад, но Салах внимательно смотрел на него, и под его спокойным, отстранённым взглядом Стефано наконец стушевался и замолчал. Так и сидел молча, переваривая только что услышанное и удивляясь собственным эмоциям. Он много лет считал, что после Большой войны и последовавшего за ней Газавата они достигли дна. Что ниже уже просто не упадёшь. И часто, видя знамёна Махди над бывшим зданием
А теперь испугался, просто увидев на горизонте намёк на тучу, которая принесёт бурю новой войны. Новой, когда и прежняя ещё не изгладилась из памяти…
Салах не прерывал его размышлений, погруженный в какие-то свои мысли. Первым нарушил молчание Стефано:
– Хорошо, ты знаешь, что будешь делать в Сусе. Но что там будут делать женщины? Зачем они с нами?
«Зачем ты тащишь двух стервозных баб и одну несчастную, ничего не понимающую деревенскую девочку?» – хотелось ему сказать, но уж выразил как умел.
– Замиль мне заплатила, – коротко сказал Салах, – Джайду было опасно оставлять, она слишком много знала. Кроме того, она сама попросилась, не хотела расставаться с Замиль. А Таонга…
Он пожал плечами. Стефано нахмурился. И чего, интересно, ему не всё равно, что случится с этой чёрной девкой? И всё-таки… Если у Салаха нету планов на неё, то он же просто бросит её в Сусе? Стефано немного знал этот город и представлял, что там ждёт красивую, но совершенно неопытную в жизни девушку без денег и родственников. Вот уж, на свою беду, встряла, куда не надо.
Пока он думал, как осторожнее спросить о планах насчёт неё, Салах отодвинул чайник и поднялся.
– Надо пройтись, – сказал он, – здесь, в тени скал, хорошо. Ты не видел сегодня Таонги?
Глава шестая
«Тогда пиши мне, как будешь знать точно», – высветилось в окошке, и Таонга набрала в ответ:
«Хорошо».
Ух, как же утомляют такие переписки. Ей долго объясняли в своё время арабскую грамоту, и вроде бы она даже с ней разобралась, но увы, когда пробовала писать что-то по-арабски, неизменно вылазили школьные ошибки, и она скрежетала зубами от смешков собеседников. К счастью, хоть в этот-то раз грамотность – не главное, потому что… Потому что сейчас они обсуждают действительно важные дела.
Женщина потянулась. В домик возвращаться не хотелось – там было решительно нечего делать. Ну, кроме как улыбаться сквозь зубы Замиль и дурочке Джайде, но этого с неё уже было достаточно. Проклятье, третий день они сидят в этой дыре и ни туда, ни сюда. Вчера после разговора с Замиль она опять поковыляла в городок, просто чтобы чем-то заняться. Приятно было прогуляться по узким улочкам, где так веяло её марсальским детством, кроме того, её там уже некоторые узнавали.
Впрочем, и в городишке делать было особо нечего.
Приподнявшись с камня, на котором сидела, она оглянулась. Дорога здесь выныривала из небольшого скалистого плато и шла по-над берегом, море лениво плескалось в каких-то ста метрах от неё. Спуск к нему покрывали мелкие камешки, но в одном месте в воду уходила старая платформа со ступеньками. Кто-то явно купался здесь в прежние времена, или даже сейчас? В детские годы и в отрочестве Таонга тоже очень любила пляжи и даже неплохо плавала и ныряла с маской. Потом с ними случилось… ну то же, что и с алкоголем, да. Махдисты сначала закрыли их вообще, потом разрешили доступ только мужчинам, потом и женщинам, но только в буркини. Примерившая эти тряпки раз, Таонга осознала, что на пляжи она больше не ходок.
Но здесь, на этом забытом Аллахом и людьми островке и полиции-то толком нет, либо она состоит из старых людей. Вон как свободно они граппу гонят. В голове вдруг мелькнула шальная мысль сбросить всю одежду и поплескаться в море нагой, но подумав, она её отбросила. Со вздохом приподнялась и двинулась в сторону их домика. Можно, конечно, ещё хлебнуть крепенького и…
Обогнув очередную скалу, буро-серую, в пятнах птичьего помета, она увидела перед собой всё тот же лазоревый перелив моря. Здесь снова можно было выйти к нему, спустившись с грунтовой дороги по усыпанному валунами взгорью. И тут вдоль моря тянулся узкий пляж – ровная полоска не то песка, не то какого-то очень мелкого каменного крошева, за которым обломанными зубьями торчало несколько скал, окружённых пенистой оборкой. Не в силах противостоять искушению, Таонга всё-таки свернула и начала осторожно перепрыгивать с камня на камень, пока не оказалась на ровном месте. Отсюда до воды было не более сорока метров. Чёрт, каким же хорошим местом был этот пляж… когда-то. Наклонившись, она распустила замочки сандалий и стянула их с ног. На подъёме одной стопы всё ещё был налеплен огромный пластырь – место, откуда она выковыряла заряд из «тычка». Интересно, будет ощущаться, если окунётся?