Евгений Саржин – Там, где дует сирокко (страница 20)

Стефано тоже дёрнулся и сдержал ругательство. Девушка стояла перед ним секунду-другую, и что-то в её лице неуловимо смутило его, как будто было неправильным. Потом она сдавленно пискнула что-то по-арабски и отступила назад и в сторону, давая ему пройти. Стефано шагнул, едва не задев её плечом, и, не удержавшись, бросил на неё ещё один взгляд. Девушка не потупила глаза, как он ожидал, но тоже посмотрела на него, а потом улыбнулась. И тут он понял, что с ней не так. Лицо девушки было скульптурно, безупречно красиво красотой древней маски. И её глубокие глаза, неотрывно следившие за ним, словно подчёркивали точёную симметрию скул и рта.

– Салам алейкум, – произнесла вдруг незнакомка высоким, мелодичным голосом, и Стефано, продолжая на неё смотреть, ответил:

– Алейкум ис-салам, – всё так же продолжая ощупывать её глазами и с некоторым смущением ощутив, как кровь прилила к его паху.

– Кто там, Джайда? – услышал он возглас из глубины коридора. – С кем ты говоришь?

***

Сегодня опять пил утренний кофе в той маленькой кофейне на улице Лунгомаре Медитеррано, из которой виден почти весь порт. Здесь бывает удивительно хорошо в это время – солнце ещё не прожаривает Марсалу так, словно готовит здесь человеческий машви[9], люди не раздражены от зноя и работы. Его здесь, конечно, все знают, но не как роиса их городка, а просто как постоянного клиента, человека, который, как и полагается жителю Острова, пришёл выпить обжигающе крепкого эспрессо перед тем, как начать свой нелёгкий рабочий день.

Рядом с ним так же пьёт свой кофе портовый народ: рыбаки, закупщики рыбы, продавцы горючего и запчастей для катеров. Они говорят и шутят, кто на арабском, кто по-итальянски, и вообще не смущаются тем, что сидят за соседними столиками. Там, в Мадине – и он это знал – с этим куда строже. В большинстве мест «старым людям» нужно есть и пить в отдельных залах и даже пользоваться отдельными уборными. Но Аллах свидетель, не было бы ничего глупее, чем применять эту систему и в Марсале, по крайней мере, в крошечных кафешках и забегаловках на четыре столика, для людей, выросших на улицах небольшого городка и знающих друг друга как облупленных.

И его они знают, конечно, не хуже – человека, который, выпив свой кофе и закусив галетой, пойдёт пешочком до мажлис-аль-мадина и будет весь день разбирать очень большие дела их маленького городка.

А потом – спокойный семейный вечер и ужин по-тунисски, который так хорошо готовит его жена.

Вот только чего опять хотела от него вчера вечером Таонга?

Глава шестая

Она нахмурилась и ещё раз нажала на запись. Cazzo, до чего же трудно бывает иногда понимать арабский. Хорошо хоть Салах говорил не на хассания, тогда вообще было бы безнадёжно.

Нет, таки не послышалось. Салах с этой белой сучкой говорил о Газавате. Они явно боялись, оба, но женщина, понятно, больше. Что-то должно случиться – здесь запись фонила, и Таонга не могла понять, что именно. Надо бежать – это-то она расслышала хорошо. И дальше – про катер.

Она клацнула по иконке паузы и откинулась в кресле, хмурясь. Её лицо с подведёнными фиолетовым глазами и собиравшимися домиком бровями приобретало в такие минуты комичную серьёзность, хотя она сама об этом не подозревала.

Во что Салах ввязался? Во что ввязывается она сама? Нет, она понимала и раньше, что Салах живёт на грани закона, а иногда и за этой гранью (как и не самая малая часть населения Острова). Но таскать диски с непотребными фильмами и запрещёнными книгами, да даже торговать катом – это одно. Путаться с людьми, которые грезят Газаватом – совсем другое. И пахнет от этой истории дурно.

В волнении и задумчивости Таонга подскрёбывала окрашенными в малиновый цвет ногтями гладкий корпус наладонника. Но вдруг, решившись, открыла его и отстучала по экрану имя.

Её лицо оставалось всё таким же мрачным и задумчивым, когда в динамиках прозвучал мужской голос, и она, растянув губы в фальшивой гримасе, сладким голосом проговорила по-арабски:

– Салам алейкум, Фаик! Как же я рада слышать тебя снова! Вчера не получилось дозвониться!

Это была неправда. Но неправдой была большая часть того, что Таонга говорила в таких случаях – большим людям их маленького города или просто тем, чьё расположение было ей важно. Она привыкла за эти годы, привыкла быть той, какой хотела казаться, какой её должны были видеть остальные.

И сейчас она семенила к городскому совету по улочкам Марсалы и думала о том, как заговорит с Фаиком. Платье не позволяло делать широкие шаги, было жарким и неудобным, и Таонга часто вспоминала с тоской джинсовые юбки, в которых щеголяла, когда… Впрочем, тоска о прошлых временах никогда не доводила до добра, и она приучилась ностальгировать как бы мимоходом. Значит, имена пока не называть, и вообще ничего не называть. Фаик, конечно, не глуп и поймёт, что какая-то информация до неё дошла, но он ведь он совсем не такой, как те гончие псы из Ордена Верных, он…

Всё ещё погружённая в свои мысли, Таонга не слышала гула голосов, вернее, он словно не доходил до её сознания, и она на повороте буквально наткнулась на спину стоявшего перед ней человека в серой галабии. Резко шагнула вбок и, подвернувшись на округлом камешке, упала на колено.

– Pezzi i medda![10] – арабские ругательства, хоть она их и знала, так и не смогли заменить для неё сочный сичилиано, как нарочно созданный для таких случаев.

Морщась от боли, она упёрлась в брусчатку, поднялась, потёрла ушибленное колено и бросила гневный взгляд на человека, из-за которого навернулась.

И вдруг поняла, что человек этот был не один. На углу Виа Куратоло (она всё ещё использовала мысленно старые названия улиц) было непривычно людно. Люди стояли плечом к плечу, и по их одеждам она поняла, что «старых людей» здесь нет. В основном мужчины, в галабиях, мавританских бубу или магрибских джеббах, они столпились полукругом, напряжённо вслушиваясь и переговариваясь. Кроме мужчин она заметила пару женщин с закрытыми никабом лицами. Что-то неприятно шевельнулось в животе. Она видела такое раньше. Собственно, во время Большой войны и перемен, которые за ней последовали, такое случалось постоянно. Уличных проповедников стало больше, чем попрошаек в прежние времена, здесь и там они витийствовали, электризуя толпу, и Таонга даже лично присутствовала на таких сборищах. Не потому, что они ей нравились, скорее было жутковато, но их очень ценили её новые друзья, а Таонга твёрдо решила войти в их круг.

Потом же, когда бурлящая река истории как будто бы вернулась в берега и снова потекла вперёд – иначе, чем раньше, но всё же относительно спокойно – проповедников стало меньше, и прежнего впечатления они уже не производили. Проповеди теперь читались в мечетях, по всем канонам Обновлённого Учения, а горланы с нечёсаными бородами привлекали только горстку зевак.

И что, опять оно? Ещё раз выругавшись (на этот раз мысленно, лишний раз сквернословить на языке назрани перед этими было бы неблагоразумно), Таонга начала обходить толпу, из которой доносились арабские слова. Странно всё же, как много людей собрал очередной горластый оборванец.

И вдруг до неё долетело «газават грядёт… огонь очистит скверну и…» И Таонга болезненно вздрогнула.

Она боялась войны, хотя толком её не видела. События эпохи Больших перемен, в том числе и война – нет, Война – прошли мимо провинциальной Марсалы, хотя тень на неё отбросили густую. Но она помнила те времена: соседей, которые через балконы делились последними новостями, срываясь на слёзы, опустевшие улицы, закрытые магазины, ночное эхо канонады, доносившейся откуда-то с северо-востока. И даже далёкий рокот, разбудивший её ночью, который (как она узнала наутро) был ещё одним свидетельством неукротимой ярости атомного зверя, растревоженного людьми. Но больше всего её тяготило в войне даже не это, не мысль о том, что где-то гибнут люди – Таонга не задумывалась о тех, кого никогда не видела – но прежде всего ощущение собственной беспомощности. Она ждала перемен, ждала их перед войной, когда слушала проповеди махдистских пророков в компании своих новых друзей. Но в дни ужаса уже не знала, что они ей принесут, и ощущала себя крошечным муравьём, мечущимся между ног исполинов. Как знать, который из них тебя затопчет и когда? Как помешать этому?

Чувство собственного бессилия перед чудовищными силами, мощь которых невозможно даже вообразить, больше всего угнетало Таонгу. Она любила контроль над своей жизнью, над жизнями окружающих, но война лишала её этого контроля. А тем более, такая война, как…

– Газават! – продолжал выкрикивать невидимый проповедник. – Возглашённый великим Махди, чтобы очистить гибнущий мир! И он уже близко, о том говорят в Мадине и в Тунисе, и в Алжире! Будет огонь и ветер, голод и мор! И взойдёт солнце, и его лучи выжгут скверну и…

Проповедник прервался, отвлечённый чьим-то вопросом, который Таонга не расслышала. Но при последних словах она невольно посмотрела налево – там, примерно в квартале от них топорщился возведённый десять лет назад минарет. Реявший над его конической крышей флаг отсюда было не разглядеть, но и нужды в том не было. Таонга знала, что там изображено. Знак восходящего солнца – солнца, которое некогда осветило жизнь «истинной дочери Африки», а теперь… не случится ли так, что теперь это солнце её и сожжёт?