Евгений Саржин – Там, где дует сирокко (страница 18)
– Фаик ещё не пришёл, – сказал он так солидно, словно отмеривал слова в аптеке. Бартоломе всегда так говорил. – Секретари на месте, но дел особо нет. Вышел вот свежим воздухом подышать.
– Выпьешь со мной эспрессо? – спросил Стефано. – Я, правда, уже пил, но могу и…
Бартоломе скорбно покачал головой.
– Не пью сейчас крепкий кофе. Доктор запретил.
«Лучше б он тебе жрать запретил», – подумал Стефано, с внезапной неприязнью окинув взглядом его круглое брюшко, и вспомнил, что недавно думал что-то похожее про Таонгу. Желчным становится, неужели старость?
Но вслух сказал:
– Можно и чай. У Родольфо делают и чай, для новых.
Слово «новых» упало с языка, и между двумя мужчинами повисла тишина, словно кто-то отпустил неприличную шутку там, где этого не ожидалось.
Бартоломе, казалось, некоторое время раздумывал, потом покачал яйцеобразной головой.
– Нет, дождусь Фаика, – сказал он, – он вчера говорил, что сегодня будет важное дело.
Стефано пожал плечами, а потом вдруг сказал:
– Коррадо получил ещё один диск от… друга. Говорит, там, на Большой земле, что-то… что-то странное.
Лицо Бартоломе пошло морщинами.
– Я не слышал этого, – сказал он уныло, – ты же знаешь, что мы… Должны бороться с муташарридами и следить, чтобы…
– Чтобы все было по
– Нечего ждать, Стефано, – Бартоломе опять покачал головой и вдруг показался очень старым, – я знаю, откуда ты берёшь диски. Да и все остальные это знают. Только не говорят, что мир по другую сторону, Большая Земля… она уже совсем не та, что была когда-то. Они не хотят видеть там нас, тех, кто остались по эту сторону, а сами… знаешь, я видел записи и… лучше буду жить здесь.
– Здесь?!? – Стефано вскинул голову, как боевой петух. – Где мы доедаем объедки за нашим прежним столом? Где эти поганцы в хламидах говорят нам, что нужно есть, что пить, смотреть и читать, и даже как подмывать задницу? Ты и правда так обабился за эти годы, Бартоломе? Может, и лишнее себе между ног урезал, чтоб быть похожим на…
Он поперхнулся, увидев, что Бартоломе смотрит на него взглядом, полным бесконечной усталости и безнадёжности.
– Здесь, Стефано, – тихо сказал он, – знаешь… Адриана собирается замуж. Давно пора. Она нашла себе хорошего парня, держит чайную. Из наших. Они будут венчаться, по-старому. И семьёй будут хорошей, по-старому. А много ли таких осталось на Большой земле?
Он печально покачал головой. И так же тихо продолжил:
– Я не понимаю. Этих, – он качнул головой в сторону, туда, где за кремовой стеной трёхэтажного дома с витыми балкончиками торчал минарет, над которым развевалось знамя Махди, – я могу понять. У них есть вера. Они хотят жить по ней. Они хотят строить мир по ней и даже согласны признать, что у нас есть своя. Но что осталось там? На Большой земле? Мужчины больше не хотят быть мужчинами, женщины – женщинами, они говорят, что детей можно выращивать в инкубаторах, словно кур, они пьют какую-то гадость и предаются… я даже не знаю, как это назвать. Там всё стало совсем иначе после войны. И я бы уже не смог там жить. И дочь говорит, что не смогла бы, она тоже… тоже смотрела диски с той Большое земли.
Долго ещё слова Бартоломе звучали у него в ушах. Большая Земля. Старый Мир. Рим, где он однажды был ещё ребёнком, Неаполь, откуда приехала на Остров его покойная жена. Флоренция, Марсель, Париж. Старый мир, которого больше нет. Который остался только в книгах. Где их – осколки прежнего мира – уже не рады видеть, ведь иначе не запирали бы так границы.
Что ж, раз так, значит нужно заказать ещё книги… и позвонить-таки Салаху.
Глава четвёртая
Мать никогда не говорила с ней о таких вещах, она была ревностной христианкой. Отец… ну, вроде бы тоже (он не принял и не понимал учения Махди), но она-то видела, как он ставил чашку с молоком для умершей жены и зажигал ароматные свечи с острым, пряным, как сама Африка, запахом, разговаривая с ней. И, в глубине души Таонга считала, что если кто-то и хранит её, то это они, баба нла. Ушедшие, но остающиеся рядом. В их помощь она верила больше, чем в того отвлечённого, непонятного ей до конца бога, которому молилась в мечети и на собраниях Ордена Верных.
И вот сейчас помощь баба нла, духов предков её народа, их совет, были бы ей как нельзя кстати. Ей не нравилась эта история.
Салах появился опять и, что хуже всего, появился не один. С ним были какие-то две шлюхи, и от этого её коробило больше всего. Не то чтобы она ждала от мавританца какой-то верности. Верность – дым на ветру, кому, как не ей, знать это. Уж сколько раз она принимала у себя степенных бородатых мужчин, которые стыдливо указывали свою пару как «моя помощница». Помощница, как же. Ну, то есть, может, и помощница – в том, чтобы снять зуд между ног и немного разукрасить постылую семейную жизнь истинного махдиста.
Впрочем, и старые люди отличались от них мало.
Но Салах – другое дело. Мавританец останавливался у неё иногда и неизменно один. И уже это одиночество, словно обволакивавшее его угрюмой пеленой, чем-то привлекло Таонгу. Он никогда не говорил точно, чем занимается, но сложить два и два оказалось нетрудно.
То, что Салах муташаррид, её не смущало – она и не таких навидалась. Пила кофе и делила постель с «отцами города», слушала разговоры о поставках ката и гашиша, видела и тех, кто управлял отрядами мелких рэкетиров в Марсале и округе. Таонга не пренебрегала никакими знакомствами – никогда не знаешь, когда и какое может пригодиться.
Но Салах был другим. Таонга не привыкла копаться в своих чувствах и искать для них правильные слова. Но это ощущение «другости», исходившее от него, волновало и раздражало её в равной степени. И ещё в его первое посещение пансиона она решила, что мавританец должен разделить с ней постель.
Не то чтобы это оказалось так уж сложно – он с готовностью взял то, что она ему предложила, всё так же молча, мрачно и спокойно. Таонга не знала, изменила ли та ночь что-то в жизни Салаха, но в её – изменила совершенно определенно.
Она никогда не оставалась без мужского внимания, даже сейчас, когда её зрелое, раздавшееся тело уже не помещалось в купленную пять лет назад одежду. Не впервой ей было и делить постель со своими постояльцами. Да только в этот раз было по-другому. Она это поняла, когда Салах появился в её пансионе опять. А потом опять. И вот уже как-то получалось само собой, что она, сидя в его постели голая, кивает, сжимает в руках стаканчик с крошечной порцией чая по-мавритански, а он ей о чем-то говорит.
Говорил Салах странно – словно одновременно обращался и к ней, и к кому-то, кто незримо стоял рядом, но был виден только ему. И такая манера в равной степени завораживала и злила Таонгу.
Не то чтобы она так уж много вынесла из их бесед – они и не были лёгкими, ведь её арабский несмотря на многолетние усилия по-прежнему оставался не вполне уверенным, а по-итальянски Салах говорил плохо и неохотно. И тем не менее, кое-что понять получилось.
Да, он муташаррид – один из тех, кто пересекает границы нового мира здесь и там и привозит то, что везде запрещено, и от того настолько притягательно. Салах не говорил ей об этом прямо, но уже из географии его скитаний, которая медленно обрисовывалась разговорами, это следовало со всей очевидностью. Такие люди таскали с собой разное, но чаще всего диски с запретным. И Таонга иногда спрашивала себя, что на них?
А потом была та история, когда она ввязалась в дело в порту по совету дурака Стефано и чуть не потеряла всё – от пансиона до свободы. Салах вовремя оказался рядом и всё так же молча помог. Она не знала, выпуталась бы сама, но в ту ночь, когда они нашли каморку на окраине порта, любила его так, как никогда, со всей африканской страстью и опытом зрелой женщины.
Кто же знал, что с тех пор у неё перед ним долг? И что он попросит его вернуть?
– Это Замиль, это Джайда, – равнодушно представил он ей их, – одна большая комната или маленькие, неважно. Но без регистрации.
Молча, словно ощущая в глотке какой-то ком, который никак не получалось сглотнуть, Таонга переводила глаза с одной девушки на другую. Первая была беломазой – не как старые жительницы Острова, которых не всегда можно было отличить от магрибок, а как те, настоящие белые. Это ощущалось в её чертах, разрезе глаз, изгибе шеи – она была такой, какой сама Таонга в детстве мечтала стать. И смотрела эта Замиль на неё с враждебным недоверием, словно возвращая её собственный взгляд. Вторая, названная Джайдой, была африканкой, и густая чернь её кожи словно подчёркивала глубину безупречной формы глаз. В другое время сердце Таонги бы потеплело, как бывало всегда, когда она видела других дочерей Африки, пробивавших свой тяжёлый путь в чуждом им мире других расцветок. Но сейчас, глядя на её свежую, дерзкую красоту, на молодые изгибы её тела, угадывавшиеся даже под магрибским платьем, она чувствовала желчную, разъедающую волю зависть. Вот, значит, как, Салах…