Евгений Рысс – У городских ворот (страница 21)

— Обождем, Леша, минуточку, — сказал он, — мне надо с тобой поговорить.

Темно и пустынно было вокруг. Завод молчал, как вымерший город. Цехи стояли недвижные, настороженные, мертвые. Может быть, так выглядели средневековые города. В темноте этой напряженной, взволнованной ночи здания казались причудливыми и странными. Вот возвышается высокая круглая башня, и кажется, что, если бы было светлее, я бы увидел бойницы в стене и часового на крыше между зубцами. Вот нагромождение окружностей и углов, и наверное, если подойти поближе, это окажется старым замком, безлюдным и молчаливым, или его развалинами. Небо отсвечивает белым и красным, небо живет, ревет моторами самолетов, грохочет разрывами зениток, дальней артиллерийской стрельбой, а здесь — покой, темнота и безмолвие.

— Знаешь, Леша, — сказал Николай, — мы с отцом станем теперь воевать, дома быть нам не придется, дела складываются не ахти как, а у нас мать. Я хочу сказать, что ты теперь старший в семье. Дед слабеет… Ты и посоветовать должен и все. Ну, да что тебе говорить, ты, наверное, сам понимаешь.

Он замолчал. На площади стоял ровный гул голосов, а старый завод был молчалив и торжественен. Он хранил больше историй и тайн, чем башня с бойницами и зубцами. Каждый камень здесь был заколдован и свят. Я подумал, что в такую вот ночь, когда людей нет и даже старые сторожа, кряхтя и опираясь на палки, вышли за ворота на площадь, может быть, рабочие, кости которых давно уже истлели на тенистом кладбище, неслышной походкой проходят по цехам, шагают по стертым временем чугунным плитам. Как знать, может быть, мастера, давно умершие, но еще не забытые, снова хриплыми голосами подают команду, и бесшумно начинают вертеться станки, и бесплотный металл льется в формы, и старый завод живет странной, несуществующей жизнью. «Не может, не должно быть, чтобы погиб завод, — подумал я, — расступится земля и бесшумно уйдут вниз молчаливые черные корпуса, и враги удивленно будут сверяться по карте: да, здесь был завод. Где он? Куда он ушел от нас?»

— Коля, — сказал я, — я уйду в батальон. Я не могу здесь быть, Коля.

Николай тихо засмеялся.

— Делай, как знаешь, потомок знатного рода, — сказал он, — не буду тебя отговаривать!

И мы с ним пошли, ступая по камням, истертым ногами многих поколений, мимо цехов, в которых тени давно умерших мастеров смотрели, как работают тени давно умерших рабочих. И когда вышли из заводских ворот, молчаливый, очарованный мир остался сзади. Площадь гремела тысячью голосов.

— Второй механический! — надрывался кто-то. — Второй механический — сюда! — Человек, кричавший это, стоял на чугунной тумбе, приложив ко рту руки, и повторял без конца одно и то же: — Второй механический, второй механический — сюда!

На нас налетела чья-то темная фигура.

— Не знаете ли, где литейщики собираются?

— Кажется, там, — показал Николай рукою.

— Прокатный цех — здесь! Прокатный цех — здесь! — кричал человек, окруженный толпой.

А с другого конца площади доносилось:

— Турбинный — сюда! Турбинный — сюда!

То и дело из темноты выскакивали люди, лиц и даже фигур которых нельзя было различить, и торопливо спрашивали:

— Братцы, не видали турбинщиков?

— Слушайте, где тут новую литейную собирают?

В этой темноте и неразберихе мне казалось, что все вокруг незнакомо, что всех этих людей я никогда не видел. И площадь была другая — незнакомая, не похожая на ту, по которой я тысячу раз проходил. И странная мысль пришла мне в голову: может быть, это действительно не те люди, которых я хорошо знаю, может быть, это вовсе не наши соседи с Ремесленной улицы, не товарищи моего отца или приятели Николая, — может быть, это такая ночь, что из темных, заколдованных, молчаливых цехов вышли тени давно умерших рабочих, чтобы умереть еще раз, защищая завод.

Мне было в то время пятнадцать лет, в этом возрасте сказки еще имеют над нами власть. Поэтому, может быть, ощущение необычайного было у меня острее, чем у других. Но думаю я, что у всех, — у молодых и у старых тоже, было в эту бесконечную, до конца насыщенную событиями ночь чувство, что все происходит не совсем на самом деле, не совсем «вправду». А может быть, я и ошибаюсь. У меня всегда была склонность к необычайному, и часто в самых обыкновенных, в самых обыденных вещах я угадывал отзвуки когда-то слышанных и давно позабытых сказок.

Мы подошли с Николаем к пивному ларьку на углу. Возле ларька отец собирал артиллеристов. Черные силуэты штыков торчали за их спинами, и отец говорил неторопливо, негромко, часто затягиваясь папироской:

— Ты, Федор Михайлович, быстро составь список на котловое довольствие, я подпишу и передадим Евстигнееву. Только надо не задержать, чтобы, понимаешь ли, утром нам уже дали поесть. Теперь, Николай Степанович, давайте с вами: вы подобрали расчет? Кончайте, кончайте, скоро будем трогаться.

— Алексей Николаевич, — говорил инженер Горин, начальник первого механического, — у меня с третьим номером недоразумение. Я просил Коробова, а Носов не дает. Это неправильно. Выходит, что он забрал себе всех опытных артиллеристов. Что же мне тогда остается? Мне кажется, вам лучше бы самому распределить людей.

— Кто не дает, Носов? — переспрашивал отец. — Хорошо, я с ним поговорю.

— Прокатный цех — здесь! — кричали на площади. — Турбинный цех — сюда!

— Второй механический, второй механический! — надрывались в другом конце.

Молодой сильный голос перекрывал все:

— Новая литейная — сюда!

А издалека доносилось:

— Инструментальщики, инструментальщики, инструментальщики!

Постепенно люди, беспорядочно заполнявшие раньше площадь, собрались группами вокруг командиров, окликавших своих бойцов. Один за другим командиры замолкали, считая, видимо, что уже большая часть отряда собралась. Вот затих турбинный. Вот новая литейная успокоилась. Потом прокатный цех замолчал, под конец, очевидно, командир сказал что-то смешное, так как до нас донесся громкий взрыв смеха. Дольше всех продолжал кричать командир второго механического. Но вот наконец и он спрыгнул с тумбы. Теперь опоздавшие сами находили свои подразделения.

— Это кто? Старая литейная? — обращался какой-нибудь запоздавший, щурясь и ища в темноте знакомые лица.

— Нет, здесь турбинный, а старая литейная — туда, правей, — объясняли ему.

— Прокатчики здесь? — кричал другой.

— Сюда, сюда, Федя! — отвечали приятели. И вокруг каждой группы, вокруг каждого цеха, вокруг каждой роты кольцом стояли женщины, дети и старики.

— Ваня, — негромко окликала жена, — как у тебя с табаком? Хватит пока? Я утром принесу.

— Папа, — кричала девчонка, — папа, ты тоже командир?

— Пока нет, — отвечал отец, — но скоро буду, ты не волнуйся, считай, что я уже почти командир.

— Игнат, — говорила какая-то старушка. — Слушай, Игнат, ты с чем пироги хочешь, с картошкой или с капустой? Я напеку завтра.

— Какие там пироги, — басил Игнат. — Щец наверну — и ладно.

— Коля здесь? — спросила Ольга над самым моим ухом. Я не заметил, как она подошла.

— Где-то здесь, — сказал я.

— Ты, Оленька? — спросил Николай, вынырнув из темноты.

— Коля, — сказала Ольга, — я у Богачева была, и, понимаешь, меня не берут, то есть берут, но дружинницей. — Она была очень возбуждена и говорила быстро, захлебываясь. — Но я все равно попаду к вам, понимаешь, это чепуха какая-то. Ты меня утром жди.

Николай был немного растерян.

— Стоит ли, Оля, — сказал он. — Честное слово, ты какая-то странная.

Ольга его перебила.

— Ладно, ладно. Ты дома ничего не забыл? Я домой забегу еще. — Она взяла Колю под руку и прижалась к нему. — Господи, Коля, — сказала она.

— Что ты, Оленька? — удивился Николай. А она вдруг всхлипнула и лицом уткнулась ему в плечо.

Коля разволновался, кажется, больше Ольги.

— Да что ты, Олечка? — спрашивал он. — Я не понимаю, что с тобой?

— Глупый ты человек, — говорила Ольга сквозь слезы. — Ты бы взял хорошую палку и отлупил меня. Честное слово, всем лучше было бы — и мне и тебе. А ты еще меня же жалеешь, чудак ты какой-то все-таки.

В это время раздался на всю площадь голос Богачева. Он стоял возле проходной на каменном высоком крыльце и раздельно выкрикивал каждое слово:

— Товарищи командиры, стройте подразделения!

И сразу не площади зазвучали команды. Еще неуверенные в себе, не привыкшие командовать, командиры кричали напряженными, тревожными голосами.

— На первый-второй рассчитайсь, — гремело в одном углу площади, а из другого угла уже доносились короткие выкрики: «первый, второй, первый, второй, первый, второй».

— Ряды вздвой! — кричали в темноте, а в другой стороне уже слышалось: «раз, два, три, четыре».

Я впервые услышал, как командует мой отец. Он не все позабыл из того, чему его учили в гражданскую. У него вдруг появилась и военная выправка и уверенный командирский голос.

— Первый, второй, первый, второй, — рявкали артиллеристы.

— Пусти, Оленька, — говорил Николай, стараясь вырваться, — до свиданья. — Но она крепко держала его за рукав.

— Ряды вздвой! — крикнул отец. И тут, в довершение суматохи, появилась мать. Я сначала даже не понял, что у нее в руках. Оказывается, она несла шарф и пару галош. Галоши она швырнула под ноги Николаю.

— Надевай, — сказала она. — Когда еще вам казенные сапоги выдадут!

— Спасибо, мама, — сказал Коля, торопливо всовывая ноги в галоши и не попадая в них. А мать с шарфом в руках уже мчалась к отцу.