Евгений Рысс – У городских ворот (страница 2)
Когда я начинаю себя помнить, разница между родными детьми и приемной дочерью уже не чувствовалась ни в чем.
Недалеко от нашего дома было озеро, и метрах в двух или трех от берега из воды торчал остов полузатонувшей баржи. На палубе сохранилась будка шкипера, через люк можно было проникнуть в трюм, который только до половины был заполнен водой и поэтому в нем можно было тоже играть. Баржа эта служила местом игр нескольким поколениям мальчишек. В мое время, так же, как и раньше, стайки матросов десяти-одиннадцати лет отроду населяли призрачный этот корабль, совершали на нем путешествия, терпели кораблекрушения, сражались с пиратами. До сих пор, когда попадается мне в руки добротный, старый морской роман, я вспоминаю маленькое наше озеро, ровные убогие берега, поросшие тростником, и старую, полуразвалившуюся баржу, на которой я пережил столько замечательных приключений.
Насколько я сейчас вспоминаю, в этих играх Николай никогда не был коноводом. Придумывала все обычно Ольга или Пашка Калашников, сын главного механика. Брат был покладистый и веселый товарищ, но у него нехватало фантазии, он только добросовестно выполнял то, что ему говорили другие. Фантазия в избытке была у Ольги. Я помню ее запертой в трюме, поднимающей восстания пиратов против своего атамана, я помню ее на костре, бесстрашно смотрящей в глаза диким огнепоклонникам, собирающимся ее сжечь, и смелой разбойницей, и дочерью богатого Гациендадо. На Колю мы часто сердились. Ольга считала, что убивает он очень плохо и что ни одна красавица не испугается, когда он ее похищает, потому что чего же бояться человека с таким добродушным лицом? Николай, улыбаясь, выслушивал упреки, и неизгладимое добродушие сияло в его глазах.
Зато в спорте он был всегда первым. Спортивные состязания нравились ему больше, чем игры в разбойников и кораблекрушения.
Очень добрый он был человек. Впрочем, когда мне было лет восемь, я увидел его разъяренным и понял, какая сила скрывалась под его добродушием.
Дело было так. Мы играли на барже в «Невесту солнца». Нас было очень мало, кажется, человек пять. Коли не было. Он ушел смотреть заводские состязания по легкой атлетике. Совершенно неожиданно на нас напала ватага ребят из деревни Тулино, — эта деревня находилась километрах в двух от нашего города. Они давно уже сидели в тростниках, наблюдая за нашей игрой. Среди них были здоровые парни лет по семнадцати. Ольга и Пашка Калашников сумели вывести их из терпения. Особенно Ольга была остра на язык. Парни всерьез обозлились и, невзирая на принадлежность Ольги к слабому полу, дали ей парочку макарон, — так назывался удар по шее. Ольга в ответ изловчилась и очень больно дернула одного из них за ухо. Они стали ее бить уже всерьез. Ольга терпела молча, сжав зубы, хотя слезы текли по ее лицу. И тогда на баржу ворвался Николай. Никто из нас не заметил, как он вышел на берег и как прошел по тоненьким дощатым мосткам. Он сразу приступил к делу. Он заехал в ухо тому парню, который бил Ольгу, с такой неожиданной силой, что тот секунд десять не мог понять, что произошло. Второго он сбросил в воду. Тут на него набросились все сразу. Он бился руками, ногами и головой. Я никогда не видел у него такого лица. Он стиснул зубы, и глаза у него стали холодные и жестокие, и самое удивительное, что вся ватага деревенских ребят, тренированных и здоровых, ничего не могла с ним поделать. Он, казалось, не замечал боли. Скоро еще один полетел в воду. Другому он подбил глаз, так что тот заскулил и выбыл из сражения. В это время мы ободрились и ринулись Николаю на помощь. Следует, однако, сказать, что в сущности победа была одержана им одним. Тулинские удалились с позором, осыпая нас бессильными проклятьями. Николай смотрел им вслед, тяжело дыша, еще сжимая кулаки. Но очень скоро он отошел и улыбнулся немного смущенной улыбкой.
Учился Николай в ФЗУ. День, когда он впервые, в качестве ученика, пришел в механический цех, был в нашем доме отмечен пиршеством. Зарезали поросенка, собрались товарищи отца и товарищи деда, был провозглашен тост за нового слесаря, и дед, растрогавшись, произнес речь. Он говорил о фамильной чести, о добром имени рода Федичевых, которое должен поддержать Николай. Николаю налили стопку водки, и он осушил ее, не моргнув глазом. Мать пришла в ужас, а товарищи отца заявили, что в парне видна порода и что из него будет толк. Николай был очень смущен и, кажется мне, счастлив. Ответная речь его была коротка. Он сказал, что отец хороший мастер и дед хороший мастер, так что, если они ему помогут, он надеется чему-нибудь научиться.
Гости давно разошлись, и мать убрала со стола, а отец и Николай долго ходили по двору и разговаривали, как два товарища. Я не знаю, о чем они говорили, но помню, как шагали они в ногу, оба широкоплечие, коренастые. Помню ласковые нотки в голосе отца, которые можно было уловить, хотя его голос еле до меня доносился.
Одна только фраза неприятно прозвучала в этот вечер, и сказана она была Ольгой. Когда выпили за будущего слесаря, Ольга вдруг спросила отца:
— А разве, папа, ты не хочешь, чтобы Николай учился?
— То есть как не хочу? — удивился отец. — Ему еще много придется учиться. На хорошего слесаря совсем не так легко выучиться.
Ольга наморщила лоб, — у нее была манера как-то особенно морщить лоб, когда она чего-нибудь не понимала или не могла что-нибудь объяснить.
— Я не об этом, — сказала она. — Неужели ты не хочешь из него сделать более… более…
Она запуталась и смутилась. Гости и отец строго смотрели на нее. Они очень хорошо поняли, что она хотела сказать.
— Быть слесарем, — сухо сказал отец, — это и трудно, и почетно, и важно. Ни я, ни мой отец, ни мой дед, никогда не стыдились своей работы.
И сразу же перевел разговор на другую тему.
Я помню свой восторг, когда Ольга и Николай впервые взяли меня с собой на вечеринку. Мне было в это время четырнадцать лет, и я учился в шестом классе средней школы. Костюма у меня еще не было, я носил толстовку, но Николай дал мне крахмальный воротничок и повязал галстук радужной расцветки. Отец очень интересовался нашими сборами, внимательно оглядел Ольгу в новом шелковом платье, решил, что у меня очень солидный вид, расспрашивал, много ли будет народу и кто именно, посоветовал Николаю, как лучше направить бритву.
В девять часов за нами зашли Колины друзья, и мы отправились. Вечеринка была у Калашниковых. Отец Пашки уехал в командировку, и Пашка выпросил у матери разрешение собрать гостей. У них была большая квартира в новом доме ИТР, с балконом, стенными шкафами, мусоропроводом и еще какими-то чудесами техники, которыми Пашка невероятно хвастал. Ребята его дразнили за хвастовство, но он не смущался. Впрочем, главным предметом его гордости было не это. У него был заграничный патефон и много заграничных пластинок. Гости были одеты очень нарядно, в пестрых галстуках и крахмальных воротничках. Я не узнавал наших заводских ребят. Они были необычайно торжественны, подчеркнуто вежливы с девушками и танцовали удивительно плавно. Я, по молодости лет, думал, что нам, рабочим, так вести себя не полагается, поэтому я держал себя нарочито грубовато, и остальные смотрели на меня удивленно. Впрочем, бо́льшую часть вечера я молчал и только раза два или три открыл рот. Когда Пашка Калашников, торжественно распахнув дверь, галантно сказал: «Пожалуйте, товарищи, ужинать» и, предложив Ольге руку, проследовал с ней в столовую, я вдруг, неожиданно сам для себя, сказал сиплым басом: «Ну, что же, пошамаем» — и тотчас же подумал, как в сущности хорошо было бы провалиться сквозь землю. За ужином я попробовал ухаживать за соседкой и, страшно покраснев, сказал: «Водки выпьем?» Я собирался произнести эти слова басом, но сорвался на дискант. В этом возрасте никогда нельзя ручаться за собственный голос. Я так смутился, что отвернулся, и до сих пор не знаю, что мне ответила соседка. Когда я в следующий раз на нее посмотрел, она, смеясь, чокалась с Ваней Андроновым и, кажется, обо мне и думать забыла. С горя я придвинул чайный стакан, твердой рукой налил его до половины водкой, залпом выпил — и сразу охмелел. Я еще не отнял стакана ото рта, когда раздался испуганный голос Ольги: «Леша, что ты делаешь?» Но мне уже было море по колено. Я крякнул, как крякал, бывало, дед после чарки, и потянулся через весь стол доставать собственной вилкой из селедочницы кусок селедки. Локоть я окунул в соус, но не смутился. Мне вдруг пришло в голову, что все эти люди, сидящие за столом, — просто буржуи какие-то и что, чорт подери, не стану же я к ним подлаживаться. Я вспоминаю, что я объяснял кому-то, что, мол, по-нашему, по-рабочему… что именно по-рабочему, я уже не помню. Может быть, я сам добрался до дивана в соседней комнате, а может быть, Николай и Ольга довели меня до него. Я заснул и проспал, видимо, часа два. Проснулся я от острого чувства стыда, которое, кажется, мучило меня и во сне. Осторожно приоткрыв глаза, я увидел, что лежу на диване, в комнате, застланной большим ковром, освещенной лампой под оранжевым абажуром.
В соседней комнате играл патефон и танцовали. На другом конце дивана сидели Ольга и Пашка Калашников. Я вспомнил свой позор и снова закрыл глаза, боясь, как бы они не увидели, что я проснулся.