Евгений Рысс – У городских ворот (страница 3)
«Чорт с ними, — думал я. — Нужны они мне все!» Я представил себе, как я кончаю школу, поступаю на завод, изобретаю двадцать новых машин, и Пашкин отец умоляет меня притти к нему в гости, но я говорю, что, к сожалению, занят, нет у меня времени шататься по гостям.
В это время я услышал негромкую фразу Ольги:
— Пусти, слышишь!
— Оля, — сказал Пашка и замолчал.
Я их не видел. Если можно так выразиться, я слышал как они молчали. Потом я услышал вздох Ольги. Она встала и вышла на середину комнаты. Я теперь видел ее. Она стояла, невысокая, тоненькая, в черном шелковом платье, и впервые в жизни я понял, как она хороша.
— Оля, — повторил Пашка, вставая с дивана.
Он подошел к ней и обнял ее за талию. Она отвела его руку.
— Оля, — опять повторил Пашка и замолчал. У него перехватило дыхание.
С тех пор прошло уже много лет, но я до сих пор помню то чувство ужаса, которое охватило меня. Я был очень скромный мальчишка и впервые услышал в голосе Ольги и в Пашкином голосе, что-то еще непонятное мне, но страшно меня взволновавшее.
— Оля, — сказал Пашка, — ты поедешь со мной.
— Ерунда, — ответила Оля, — никуда я с тобой не поеду.
Пашка обнял ее и поцеловал в висок.
Ольга стояла молча, полуотвернувшись от Пашки. А я в страхе закрыл глаза. Это был безотчетный страх, как будто я взглянул на мир сквозь какое-то стеклышко и увидел, что мир не тот, что мир страшный и незнакомый. Я лежал, зажмурив глаза, и молил судьбу, чтобы ничего не слышать и не видеть, и действительно ничего не слышал, но почувствовал вдруг, как что-то в комнате изменилось. Я открыл глаза. В дверях стоял Николай.
— Василий говорит, что здесь пластинки, — сказал Николай немного неискренним голосом, взял пластинки со столика и вышел.
— Он ничего не заметил, — сказал не совсем уверенно Пашка.
Ольга повела плечами, рукой поправила волосы, повернулась к Пашке и сказала с тоскою в голосе:
— Неужели ты не понимаешь, что он просто боится, чтоб нам не было неприятно.
Она вышла в соседнюю комнату, и Пашка выскочил вслед за ней.
Я еще полежал полчаса или час, попрежнему мучаясь стыдом и раскаянием, пока Николай и Ольга не растолкали меня. Я сделал вид, что проснулся. Они постарались смягчить тяжесть моего положения. Я думаю, что из-за меня они задержались и уходили последними. Пашка тоже куда-то скрылся, чтоб меня не смущать.
Мы вышли на улицу втроем. Была ясная звездная ночь. На крылечках, обнявшись, сидели пары. Где-то далеко-далеко еще играл гитарист. Негромко и монотонно гремел завод. Николай и Ольга подшучивали надо мной, но очень мягко, так что я уже в середине пути перестал считать себя опозоренным. Нам открыла дверь заспанная мать, мы с Николаем простились с Ольгой, пошли к себе в комнату, и я моментально уснул, так что не знаю — хорошо ли спал в эту ночь Николай.
В 1939 году Пашка Калашников кончил электротехнический институт, за несколько лет перед этим созданный при нашем заводе, и уехал в Тбилиси — строить электростанцию. Следующим летом он приехал в отпуск. Он был великолепен — в туфлях, сделанных не то из рыбьей чешуи, не то из кожи молодого мамонта, и в шляпе, привезенной, по его словам, из Буэнос-Айреса. При всем том он был попрежнему славным парнем, очень веселым и легкомысленным. Отпускные деньги он спустил в первую же неделю и потом занимал у всех, кто попадался под руку. В этом, впрочем, не было ничего дурного, потому что, пока у него еще были деньги, он так же и угощал всех, кто попадется. У нас он бывал часто, — опять пошли вечеринки, каждый вечер все мы ходили в сад, танцовали и пили пиво. Пашкины сверстники окружали его толпой, и он очень смешно им рассказывал про тбилисские шашлычные и вообще про южную жизнь. Потом он уехал, и жизнь пошла, как говорится, своим чередом, — немного однообразная, скромная жизнь нашей семьи. Ольга училась в геологическом институте и жила в областном центре в общежитии института. Хотя до областного центра от нас было сто двадцать километров и поезд шел четыре часа, она приезжала к нам каждую субботу и гостила до утра понедельника. И каникулы, разумеется, проводила у нас. От Пашки приходили письма. Николай их всегда аккуратно складывал на Ольгином столике. В Ольгиной комнате все сохранялась так, как будто Ольга еще продолжает с нами жить, — стояла ее кровать, ее столик. Однажды, я помню, Ольга долго разговаривала с отцом в его комнате, они говорили очень тихо, но голос отца звучал грустно, а потом он поцеловал Ольгу, и она вышла с заплаканными глазами. В другой раз, придя домой, я застал Ольгу с матерью. Они сидели, обнявшись, в темноте, хотя было уже поздно, и, когда я вошел, Ольга целовала мать и тормошила ее, а мать сказала: «Дай тебе бог, Оленька», вытерла глаза фартуком, шмыгнула носом и пошла ставить самовар.
Единственный человек, — кроме меня, разумеется, — который казался непосвященным в суть этих разговоров, был Николай. Он, повидимому, ничего не знал и не замечал. Меня очень обижало, что я оставлен в стороне и что со мной не считают нужным советоваться, поэтому, предполагая, что Николай, который находится в одинаковом со мной положении, тоже должен обидеться, я решил с ним заключить союз. Однажды вечером мы возвращались с ним из кино, и я спросил:
— Слушай, Коля, ты замечаешь, что у нас как будто с Ольгой что-то не в порядке?
Николай внимательно посмотрел на меня.
— То есть, как это не в порядке?
Я рассказал о ее разговоре с отцом и о разговоре с матерью и изложил целый ряд своих наблюдений, казавшихся мне очень тонкими. Коля выслушал меня, не перебивая, и потом долго молчал.
— Коля! — окликнул я его. Он рассеянно на меня посмотрел. Он, кажется, глубоко задумался.
— Ерунда все это, Леша, — сказал он. — Мало ли о чем могла Ольга говорить с родителями. Нас, мужчин, это не касается.
«Нас, мужчин», — польстило мне до такой степени, что я потерял интерес ко всему остальному и совершенно согласился с Николаем.
Прошло две недели, и все разрешилось самым неожиданным образом. В субботу приехала Ольга, и мы сели обедать. Я заметил, что Ольга не такая, как всегда. Отец, отправляя в рот ложку за ложкой, спросил, что за неделю произошло в институте. Она отвечала коротко и больше занималась супом, а потом вдруг положила ложку и сказала подчеркнуто безразличным тоном:
— Между прочим, пришла разверстка на практику.
Николай быстро поднял глаза на нее и сразу же опустит их опять. Отец продолжал есть суп, как будто его не интересовало Ольгино сообщение. Поэтому я понял, что произошло что-то очень важное. Не мог отец не обратить внимания на такую новость. Я посмотрел на мать и увидел, что по ее лицу текут слезы.
— Ну, — спросил отец, — куда же тебя назначили?
Он смотрел в тарелку, и я, еще не понимая, в чем дело, почувствовал неловкость и тоже опустил глаза.
— В Тбилиси, — услышал я голос Ольги.
— Ну, что ж, — ласково сказал отец, — проведешь лето на юге, загоришь. Природа там, говорят, красивая.
Он взял графин, налил водки деду, Николаю, себе, потом покачал головой и сказал:
— По такому случаю всем надо выпить.
Он достал еще три рюмки и налил всем. Мы чокнулись, и мать вдруг обняла Ольгу и поцеловала. Тут уж слезы полились у нее в три ручья, и от волнения она пролила водку. Отец налил ей снова, чокнулся и выпил.
Тогда Ольга протянула рюмку Николаю. Николай все это время сидел молча, но тут он поднял свою рюмку, посмотрел Ольге прямо в глаза и сказал:
— Желаю тебе счастья, Оленька.
Он чокнулся, улыбнулся и выпил, а Ольга вдруг поставила рюмку на стол и заплакала. Сначала все старались не замечать ее слез, думали — она успокоится, да куда там! Она и рыдала, и улыбалась, и потом, сквозь рыдания, сказала:
— Вы простите, я что-то разволновалась, — и ушла к себе в комнату.
Все сделали вид, что ничего тут особенного нет; доели суп, съели второе. Мать отложила Ольге котлет, сказав:
— Успокоится и поест. А то устала, бедная. Как их там, в институте, гоняют!..
Дед пошел к себе — тачать сапоги. Отец сказал, что он хочет прилечь, мать ушла на кухню. Николай походил по комнате, а потом постучал к Ольге в дверь. И Ольга сразу ответила, как будто ждала его:
— Да, Коля, войди.
Он вошел и оставался там очень долго — часа два, наверное. Уже отец проснулся, дед кончил сапог, мать принесла самовар, и все сели пить чай. Тогда отворилась дверь, и вышли Ольга и Николай. Коля был такой же спокойный, как всегда, а Ольга возбужденная, раскрасневшаяся… Много смешного рассказывала про институт, потом вдруг меня обняла и поцеловала, так что я даже обиделся: как будто я маленький. Оказывается, она привезла деду какую-то мазь, а отцу — крючки для рыбной ловли. Начиналась весна, и она думала, что отец захочет половить рыбки.
Ольга решила лететь в Тбилиси. Почему именно лететь, было неясно, но она страшно увлеклась этой идеей и уговаривала отца, что самолет будет стоить чуть ли не дешевле поезда. Отец сделал вид, что поверил, и согласился. К тому времени я уже знал, что Ольга выходит замуж за Пашку Калашникова и едет к нему. Постепенно об этом стали говорить откровенней и откровенней, все как-то привыкли к этой мысли, отец шутя звал Ольгу невестой, мать беспокоилась о платьях и туфлях, а дед смотрел на Ольгу сурово и иногда грозился свернуть голову Пашке, если что-нибудь будет не так.