Евгений Рысс – У городских ворот (страница 1)
У городских ворот
ЖИЗНЬ В ГОРОДЕ СТАРОЗАВОДСКЕ
Я родился в октябре 1925 года в маленьком городе Старозаводске, выросшем, как ясно из самого его названия, вокруг старого большого завода.
Завод находился в центре города. Кирпичные стены, окружавшие его, тянулись на многие километры. Заводские дворы нельзя было обойти за день. В пасмурную погоду свет заводских мартенов освещал облака. Рев и грохот завода были слышны в городе днем и ночью. По вечерам и завод и город сияли электрическим светом, ветер раскачивал тысячи ламп; на заводских дворах гудели маневровые паровозы. В саду играл оркестр. В маленьких домиках хозяйки, поглядывая на часы, ставили сковороды на огонь, самовары уже начинали шуметь. Мимо окон проходили гуляющие. Кусочек песни, взрыв смеха, обрывок фразы влетали в окно. Картошка дожарена, самовар закипел, шаги остановились у крыльца. Хозяин пришел о работы.
Прадед мой — Алексей Николаевич Федичев умер в 1917 году, за восемь лет до моего рождения. Он был крестьянином деревни Перечицы, находившейся километрах в ста от Старозаводска. После освобождения крестьян, оставшись с нищенским наделом, без лошади и коровы, он ушел в Старозаводск и поступил на завод чернорабочим. Жена его осталась в деревне и с трудом поддерживала убогое хозяйство. Когда подрос старший сын, прадед забрал его к себе. Младшего сына прабабка не отдала. Поэтому дед мой, Николай Алексеевич Федичев, вырос слесарем, коренным старозаводским рабочим, а брат его — Александр Алексеевич, дядя Саша, как все его называли у нас в семье, — был и остался крестьянином деревни Перечицы.
Летом нас, ребят, отправляли иногда к дяде Саше. У него было два сына, — мои дяди, причем младший был почти одного со мною возраста. Это были здоровые парни, большие знатоки грибов, рыбной ловли, техники разжигания костров и великого искусства игры в рюхи.
Дядя Саша был человек очень тихий, и в доме командовала его жена Авдотья Терентьевна. Все, что она делала и говорила, казалось дяде Саше замечательно умным. Сидит он, помню, за столом, допивая шестой стакан чая, а она судит и про правление, и про сельсовет, и про соседей. Дядя Саша молчит и только иногда посмотрит на меня и кивнет головой на жену, как будто хочет сказать: видел, какая?
Тем не менее, в важных вопросах выходило всегда как-то так, что решал дядя Саша. Тетка обо всем судит, все как будто решает, а потом замолчит и спросит совсем другим тоном, тихо, серьезно:
— Ты, Саша, как думаешь?
Дядя Саша помолчит минутку, погладит усы, как будто бы застесняется, и так же тихо ответит:
— Я, мол, думаю так-то и так-то.
И уж как он сказал, так тому и быть.
Добрая она была женщина, Авдотья Терентьевна. Бывало, вернемся мы с Сеней и Пашкой с рыбалки или с затянувшейся прогулки по лесу, грязные, черные, в разорванных штанах, в лохмотьях вместо рубашки, тетка набросится и начнет орать, что мы чуть-чуть не убийцы и уж во всяком случае скоро пойдем разбойничать, — а сама в это время суетится, носится взад и вперед, и, глядишь, на столе уже яичница с салом, творог, и сметана, и пироги, и новые штаны приготовлены, и в саду, в холодке, постланы всем троим мягчайшие и удобнейшие постели.
В последние годы, когда я туда приезжал, все уже несколько изменилось. Пашка женился на тихой и скромной девушке, и Авдотья Терентьевна кричала теперь не только на сына, но и на невестку, особенно когда появились внучата, — а они родились через год после брака и сразу двое — мальчик и девочка. Ужасно расходилась тетка, когда дело касалось внучат, тут уж голос ее гремел, как иерихонские трубы. «Детоубийца» — было, кажется, самым мягким словом, каким она награждала невестку, если, не дай бог, у Васи (так звали внучка) или у Танечки (так звали внучку) была мокрая пеленка или не спущен полог от мух. Впрочем, и теперь ни сын, ни невестка не боялись ее. Они были веселою дружною парой и спокойно выслушивали ее крик, зная, что зла в ней нет и кричит она для порядка.
Я вспоминаю уютный просторный дом на горушке над озером, огород, в котором мы, бывало, играли в разбойников, полянку, где происходили исторические состязания в рюхи. Тихими вечерами стол выносился и ставился под большой березою перед домом. Внизу, за озером, лес становился черным, темнота наступала со всех сторон; бабочки слетались на свет лампы; негромко шумел самовар; дядя Саша читал газету, чуть шевеля губами, а тетка, закончив все дела и накричавшись за день, штопала или шила. Я, бывало, сижу, клюю носом, и видится мне, что в лесу выходят из берлог страшные звери, и представляется мне, что я спасаю от этих зверей девушку неслыханной красоты. Вот начал я вспоминать и не могу оторваться, и снова становится мне как будто двенадцать лет, и снова хочется выйти на бой со страшными лесными зверями.
История заводской линии фамилии Федичевых — это обыкновенная история кадровой рабочей семьи. Жизнь в углу, субботняя выпивка, тоскливые песни под гармонь. Сходки, увольнения, забастовки, гулянья в саду, нищета, любовь, которую нечем украсить, тоска томительных вечеров, красный бант на гитаре, низкий потолок трактира, ржавая селедка; высокая верность товарищам, великие чувства, рожденные в густом дыму полпивной.
В свое время женился дед, родился мой отец, подрос, обучился делу, начал работать, женился.
Из особенно важных событий отмечу большую стачку, так называемую старозаводскую оборону, в которой участвовали три поколения моей семьи: прадед, дед и отец. Отцу было тогда девять лет, он был связным и проносил через полицейские кордоны важные донесения. Перед революцией Федичевы купили маленький домик на Ремесленной улице. В семнадцатом году родился мой старший брат Николай. В этот год погиб в уличном бою мой прадед, — уже глубокий старик, взявший винтовку, несмотря на старость. В этом же году отец мой ушел воевать, оставив жену с новорожденным мальчиком.
Мальчик этот был старший мой брат Николай.
Вернулся домой отец только в начале 1922 года. Коле шел в это время пятый год. Он встретил отца восторженно. Мать никак не могла притти в себя. Она то плакала, то начинала смеяться. Дед постарел. Он, впрочем, был попрежнему резок в разговоре, держался подтянуто и, несмотря на хмурый свой вид, любил пошутить.
Вечером собрались друзья. Отец рассказывал про гибель бронепоезда «Старозаводский рабочий», на котором он служил артиллеристом, про Ростов, про Батайск. Он рассказывал, опуская все тяжелое и печальное, останавливаясь больше всего на смешных и веселых случаях. Старозаводцы, перебивая друг друга, рассказывали про голод и про разруху и тоже вспоминали больше веселое и смешное. Мать слушала рассказы отца и смеялась вместе со всеми, а потом уходила в соседнюю комнату и плакала там одна, потому что она угадывала за веселыми рассказами отца бессонные ночи, смертную тоску, страшное напряжение воли. Про голод и про разруху, которые они пережили здесь, в Старозаводске, она все знала сама.
Брат Николай не ложился спать. В суматохе о нем забыли. Он тихонько сидел за столом, стараясь не обращать на себя внимания, и слушал рассказы отца. Хотя ему было только четыре года, он ясно запомнил этот вечер, керосиновую лампу на столе, воблу на тарелках, водку в стаканах и смеющиеся, веселые лица старозаводцев. Он уснул под рассказы, и ему свилась веселая война, смеющийся отец, веселая стрельба из нарядных пушечек.
Он не мог еще знать в четыре года, про какие тяжелые и страшные вещи можно рассказывать, весело смеясь.
В то время, как брат Николай сидел за столом и слушал рассказы отца, в соседней комнате на кровати спала маленькая двухлетняя девочка, спала и порою всхлипывала во сне. Это была Ольга, названная моя сестра, привезенная отцом с фронта. История ее такова. Когда отец служил в дивизии Котовского, был у него друг, одесский грузчик — Алексей Иванович Сошников. Это был огромный, широкоплечий парень, необычайной силы и храбрости. В свободные вечера, после походного дня, Сошников рассказывал отцу об Одессе, а отец Сошникову о Старозаводске. У Алексея Ивановича в Одессе осталась жена. Он показывал отцу ее фотографию. Это была маленькая худенькая женщина, гречанка, дочь одесского моряка и контрабандиста. Полюбив Алексея Ивановича, она бежала из отцовского дома, потому что отец не хотел ее выдавать за грузчика. Вечерами она сидела у мужа на коленях, прижимаясь головой к широкой его груди, и пела ему грустные и протяжные песни контрабандистов. Через год после брака она родила ему дочь, голубоглазую, как отец, темноволосую, как мать.
Сошников и отец сговорились, что если один из них погибнет — другой поможет семье погибшего.
В конце 1921 года Алексей был убит. Его похоронили у дороги, и Котовский помянул его перед строем.
Демобилизовавшись, отец прежде всего поехал в Одессу. Семью Алексея он нашел в ужасающей нищете. Жена была больна сыпным тифом и лежала в бреду. Дочку подкармливали соседки. На другой день больная умерла. Отец купил гроб, нанял телегу и один проводил покойницу на кладбище. В тот же день он выехал домой вместе с двухлетней девочкой. Он рассказал все это матери очень коротко, не вдаваясь в подробности, — отец не любил сентиментальных историй, — и, погладив девочку по голове, сказал: «Пускай растет — Кольке подруга будет». Мать не спорила. Очень скоро она и сама привязалась к девочке.