Евгений Рукавишников – На взводе (страница 8)

Но вот, наконец прибыл наш прапорщик и сказал, что новых палаток нам ставить не будут, так как их просто нет. Время было уже позднее, но нас он обещал расселить по другим палаткам. Сказав это, он удалился, но потом вернулся, построил нас и довёл до двух палаток в начале лагеря. Мы к этому времени уже окончательно продрогли. Все подняли воротники у бушлатов и опустили уши на шапках, завязав их у подбородка. Наконец прапор пришёл опять и сказал:

- Вот в этих двух крайних палатках вы и будите жить. Пятьдесят пойдут в одну и пятьдесят в другую.

Мы разделились на две группы. В каждой палатке уже спало по пятьдесят человек. Она и была рассчитана на такое количество, так как в ней на нарах было всего пятьдесят спальных мест. Но получилось, что там уже будет сто человек, то есть в два раза больше, чем положено. Но ладно хоть так, а то я вообще стал думать, что придётся ночевать на морозе. Спать хотелось ужасно и поэтому все мысли сводились к тому, как бы поскорей забраться на нары и упасть. Хоть в тесноте, да не в обиде. Но увы! Всё обстояло гораздо хуже, чем мы предполагали. А как только зашли туда, то все сразу стали занимать места на нарах. Кто вошёл в числе последних, а к ним относился и я, тем уже не досталось свободных мест. Многие ещё как-то пытались втиснуться между лежавшими, или примоститься у них в ногах. Скоро и эти места были заняты. Если кто-то вздумал сходить в туалет среди ночи, то его место моментально занималось, и выбить занявших никакими силами было невозможно.

Вещи свои все побросали под нары. В конце палатки стояла буржуйка, но тепла от неё было явно недостаточно. Она топилась дровами, и дежурный истопник сидел около неё, следя за тем, чтобы в ней был постоянный огонь. Он периодически подкидывал в неё маленькие поленья и щепки от них. Истопников назначали по двое, и они дежурили целые сутки, а ночью меняли друг друга каждые два часа. Перед нарядом им положено было поспать. И после ночи видимо тоже. Горе тем, кто засыпал ночью около печки, а она тухла. Тогда холод мгновенно заполнял палатку и спавшие начинали просыпаться от наступившего озноба. А видя, что печка не горит, то на чём свет стоит, все начинали проклинать незадачливого дневального.

Но это всё я увидел потом, а сейчас меня больше интересовал вопрос – где же всё таки спать ? Жившие здесь до нас призывники были явно недовольны нашим приходом. Во первых они крепко спали, а мы своим появлением нарушили их покой. А во вторых им, как никак пришлось немало потесниться и они стали испытывать явные неудобства. Тем, кому не досталось места, стояли в замешательстве в середине палатки, ища взглядом какую-нибудь более менее свободную дыру, хотя бы площадью с половину квадратного метра. Но всё, что можно было занять, уже было занято. В палатке стоял полумрак, а свет от печки освещал только ближайшие три-четыре метра. Кто-то уже устав стоять, проговорил:

- Ребя, да плевать чай, ложись на пол! Делать то всё равно ничего не остаётся. Никто нам лучших условий не предоставит.

Так мы постепенно стали устраиваться на полу. Он был земляной и лишь посерёдке лежали два деревянных настила от буржуйки и до входа. Плюнув на всё, я положил под голову свой худой рюкзак и лёг на этот настил у опоры, на которой держалась палатка. Я считал, что ещё неплохо устроился, так как некоторым пришлось спать на земляном полу около прохода или под нарами. А я ещё относительно близко был от буржуйки. Чтобы не замёрзнуть, я опустил уши на шапке и туго их завязал. Также поднял воротник, а под нос положил рукавицу. Вот в таких условиях мы и заснули глубокой ночью.

Около буржуйки я заметил одного старослужащего, который сидел на просторном месте, как король на именинах. У него было несколько одеял и подушка. Это был дежурный из местной части. К нему то и дело ходили его сослуживцы из других палаток, такие же дежурные, как и он сам.

Весь пол в палатке был занят нами, и не было ни одного свободного метра. Поэтому всю ночь была слышна матерная ругань, крики и проклятья в адрес нечаянно на них наступивших. Если кто-то спал в конце палатки решил ночью выйти поссать, то ему приходилось в полной темноте пробираться через тела спавших товарищей. Кому-то ночью наступили на лицо, кому-то сапогом отдавили руку, а кто-то занял чужое место и не хотел его покидать. Вся ночь проходила в каком-то кошмаре. Мне тоже наступил на ногу один из проходивших дежурных. Они не спали, играли в карты, то пили вино, обильно закусывая. С нар никто старался не вставать, боясь, что их место займут или они сами его потом не найдут в темноте. В таком кошмаре я всё таки кое-как заснул.

Глава двадцатая.

Знакомство с Вещуком.

Наступило утро. С криком «Подъём !» мы проснулись. Всем было приказано выходить из палатки и строиться. Вставать явно не хотелось, но крики усилились и участились, поэтому пришлось подчиниться. На улице ещё было темно, а страшный холод сковал тело. Нас, уже построившихся, держали ещё часа полтора на морозе. Всех раза по три пересчитывали, раза три каждый прокричал «я !» Потом сержант, который нас строил, сказал, что через полчаса мы пойдём на завтрак. А сейчас надо всем умыться, почистить зубы, пару минут перекурить и опять строиться.

Это был сержант Вещук. Лишь потом я понял, что он являлся классическим образцом советского сержанта-уставника. Хоть он и был солдафоном, но знал своё дело, был строг, но всё же справедлив. Он не разводил с нами панибратства, но в среде своих был довольно общителен. Обладая зычным командирским голосом и суровым внешним видом, он молодым одновременно внушал и страх и уважение. Ему сразу подчинялись. Он мог нам понравиться хотя бы тем, что не задавал глупых вопросов, типа «есть ли у тебя деньги?» Несмотря на суровость, он в дальнейшем просто так нас матом не крыл и никого не оскорблял. Тем более никого не тронул и пальцем. Только голосом. Сам он был высокого роста и неплохо сложен. Что он сержант ясно было издалека. Раньше он командовал в учебке, где не было такой дедовщины, которая процветала в обычных частях.

Глава двадцать первая.

Первый завтрак в лагере и второй смотрящий.

И вот мы с новым смотрящим пошли в столовую. Она была метров в трёхстах от лагеря. Там нам ещё долго пришлось ждать своей очереди. Но вот, наконец запустили и нас. Сняв шапки перед входом, мы по одному бегом устремились в здание. Видно солдаты этой части, да и весь лагерь уже позавтракали. А мы были последними.

Столовая была очень просторной и состояла из двух огромных залов. Нам выдали несколько столов, и мы,усевшись на длинных деревянных лавках, стали ждать команды, когда можно начать приём пищи.

Вместе с сержантом был ещё один рядовой, как выяснилось позже, прослуживший один год. Он непосредственно командовал нами, и всё время нёс какую-то ахинею:

- Эх, вот теперь я отыграюсь на вас! Ну, салаги, взяли ложки!

После этой фразы мне стало ясно, что досталось бедняге по молодости от дедов. Он стал раздавать всем картошку, черпая её из бачка и раскладывая по тарелкам. Её всем хватило лишь по три ложки. Кроме неё была ещё какая-то тушёная капуста, которой на всех тоже было маловато. Чай был без сахара. Хлеба хватило каждому по одному куску.

- Ничего, давайте, жрите! Это вам не домашние харчи. Здесь больно то не разжиреете, - кричал нам новый смотрящий.

Звали его Саней, и с речью у него было что-то не в порядке. Он не говорил, а выкрикивал, посыпая каждую фразу громким и обильным матом. Всем он раздавал щелбаны и затрещины, поучая и подгоняя при этом. Видать, он был недалёкий человек, как потом выяснилось из какой-то деревни под Воронежем, где работал в колхозе трактористом. Был Саня плотного телосложения, невысокого роста, довольно коренастый со светлыми волосами. Рожа его была самодовольной и глуповатой. Но парень всё же был простой и разговорчивый. Хотя дальше говорить с нами на равных упорно не хотел. Но это ему не всегда удавалось. А наговорившись по душам с кем-то из наших, он в конце разговора всегда ставил на место своего собеседника. При этом повторял, что нам салагам многое не положено и вести себя нужно так, как скажет он, а не иначе. В некоторые вечерние минуты, уже потом, когда мы все сидели в палатке возле буржуйки и отогревались, он расспрашивал нас про домашние дела, просил рассказать какую-нибудь историю или анекдот, любил любовные приключения.

Тем временем завтрак был закончен. Сержант Вещук прокричал всем :

- Встать! Закончить приём пищи и выходи строиться.

Ещё не дожевав последний кусок, все нехотя стали выходить на улицу. Идя мимо столов, многие старались зацепить лишний кусок хлеба и их карманы бушлатов стали заметно оттопыриваться. Явно не наевшись, я тоже начал по пути тайком хватать хлеб, стараясь чтобы не Вещук, ни этот колхозник ничего не заметили.

Один из старослужащих видно поздно пришёл и ещё сидел завтракая. Увидев, как я таскаю хлеб с соседнего стола, он махнул мне рукой, подзывая к себе. Я сначала даже испугался. Ведь хлеб я таскал уже заготовленный для обеденной смены и думал, что он мне сейчас прочитает мораль, но дед сказал: