Евгений Рудашевский – Стопа бога (страница 40)

В Хэттоне сделали пересадку, а к половине четвёртого добрались до Канди и ненадолго распрощались. Джерри жил на Коломбо-стрит, в нескольких кварталах от озера Канди, в двухкомнатной квартире с двумя другими монахами, один из которых сейчас отправился в паломничество в Сарнатх, а второй утром отправился подменить Джерри на пике Адама. В квартире всем хватило бы места, однако выяснилось, что Аня ещё в Далхуси по интернету забронировала номер в отеле. Джерри не спорил. Пообещал Максиму, что при первой возможности занесёт ему сумку Шустова. Максим явно терзался подозрениями, однако в последний момент смирился с собственным доверием.

Джерри посадил ребят в такси и отправился домой пешком. Он всегда так делал. Любил после гор прогуляться по набережной озера, вырытого более двух веков назад у стен храма, в котором ланкийцы до сих пор хранили зуб Будды: чёрный, полусгнивший, крючковатый и всё же благостный.

Озеро, около километра в длину и чуть больше двухсот метров в наиболее широкой части, жило собственной дикой жизнью. На стволе опрокинутого в воду агатиса почивал толстый, вечно линявший варан, а подле него по облысевшим веткам суетились черепахи, ворóны. На других деревьях, да и по всему берегу, стояли чёрные взъерошенные бакланы. Здесь же разгуливали белые цапли с очаровательным жёлтым хохолком и не менее очаровательные в своей грузности пеликаны. Молодожёны любили фотографироваться на их фоне и на фоне обезьян, безмятежно сидевших на камнях. Не меньше живности плавало и ныряло в самих водах, а по центру озера крохотный сад-островок круглый год привлекал невообразимое соцветие разнообразных птиц и крохотных, едва обживающихся в новом для них мире варанчиков. И всю эту богатую озёрную безмятежность окружала тесная петля грохочущей дороги.

Узкая полоска берега, едва защищённого вековыми деревьями, была безнадёжно отравлена выхлопными газами, покрыта несмываемой чёрной пылью. И Джерри по-своему нравился этот контраст. Он казался ему символичным. Так колесо сансары подступает к границам истинной дхармы, отравляет её шумом ржавых подвесок, клаксонов и надрывной музыки из дребезжащих колонок.

Дома Джерри, как и обещал Максиму, первым делом достал сумку Шустова. Она все эти годы лежала в стенке за алтарём. Гунгарбаá – навесной застеклённый алтарь, божница с выдвижными полочками для благовоний – была единственным украшением в комнате, заваленной книгами и стопками священных текстов, которые читал или переводил Джерри. Божницу по заказу Сергея сделал какой-то московский столяр. Подарок в благодарность за наставления в санскрите. Джерри долгое время не решался наделять её Телом, Речью и Духом Будды, потому что гунгарбаа таила в себе стенку с двойным дном – непозволительная мирская вольность. Казалось невероятным, что наравне с освящёнными тханками и сутрами Джерри станет хранить в алтаре какие бы то ни было секреты. А потом это противоречие показалось ему по-своему очаровательным. Первым и единственным секретом стала именно сумка Сергея.

Смешно сказать: если бы Шустов не замолвил за него пару слов, если бы не подкрепил свои слова щедрым взносом, местные буддисты, пожалуй, не стали бы мириться с вольностями Джерри. Он любил санскрит, всё индийское и бурятское, не стеснялся об этом говорить и без должного почтения носил новое, принятое вместе с обетами ланкийское имя, а здесь такое поведение не приветствовалось. В другой ситуации его бы не спасло даже безупречное знание пали и смиренное отношение к самым закостенелым традициям.

Размышляя об этом, Джерри вышел на улицу. Отнёс сумку Максиму. Приложил к ней свой адрес и позвал всех, включая Диму, зайти к нему на чашку чая, однако ещё два дня никого из них не видел. Не переживал из-за этого. Вернулся к переводу текстов, работу над которыми начал на пике Адама. И только обеспокоенно вспоминал Диму – мальчик после переезда в Канди выглядел совсем измученным, кажется, у него начался жар.

Наконец Джерри решил, что Максим удовлетворился найденным и вовсе уехал из Канди. Сергей тоже любил неожиданно исчезать. Потом, объявившись через несколько лет, мог с порога непринуждённо, без приветствий, возобновить однажды прерванный разговор. Джерри забавляло его поведение, и он с удовольствием принимал эту игру – порой встречал Шустова заранее подготовленными записками.

Как бы там ни было, в воскресенье Максим постучал к нему в дверь. И по тому, как он смотрел, как говорил, Джерри сразу понял, что тайна отца не принесла ему ни радости, ни облегчения. Зайти на чай Максим отказался. Попросил Джерри прогуляться с ним по набережной.

Поглядывая на суетливых черепашек и проплывавших рядом уток с причудливыми красными наростами на голове, Максим с грустью поведал, что Дима второй день лежит в лихорадке. Аня даже вызвала врача, однако тот лишь продал им антибиотики, пить которые Дима пока не решался. Аня теперь круглые сутки не отходила от брата. Их номер в отеле превратился в больничную палату.

Джерри был уверен, что Максим зашёл к нему отнюдь не за советом по медицине, и всё же порекомендовал по утрам отпаивать Диму настоем кориандра, а днём давать ему куминовую воду с кусочками имбиря. Признался, что сам лечится так от всех простуд уже многие годы.

После этих слов они какое-то время молчали. Прошли мимо гудевших повозок с мороженым и расставленных по земле тарелочек с горевшими очистками кокоса. Наконец добрались до куда более тихого и тенистого восточного берега; с этой стороны движение было не таким шумным.

Максим не знал, как начать разговор, ради которого пришёл на самом деле. Джерри решил ему помочь. Достал из запястного мешочка блокнот, сделал в нём запись, вырвал и спрятал в кулаке записку, а затем с улыбкой рассказал, как на окраине Канди ещё двести лет назад можно было встретить вольных слонов – они разгуливали по округе, ничем не стеснённые, а к нынешним дням исчезли все до единого. Теперь желающие увидеть этих прекрасных гигантов должны были отправляться в питомник за сорок километров отсюда.

– Неудивительно. Слонов считали вредителями. Их отстреливали, и с большим удовольствием. – Джерри взглянул на поскучневшего Максима. Знал, что взаимное молчание лишь усугубит его замкнутость, поэтому продолжал говорить: – Они опустошали поля, мешали людям расселяться. Один английский чиновник провёл тут три года, убил почти семь сотен слонов. И только…

– Расскажите об отце, – прервал его Максим. – Каким он был? – Произнёс это грузно, преодолевая сомнения и недоверие к собственным чувствам.

Джерри с жалостью протянул ему записку: «Сергея никогда не устраивала единственная игра в городе». Максим не сразу открыл её, а прочитав, смял и с затаённой злостью сказал:

– Вы не ответили.

– Я уже говорил тебе, что знал о Сергее не так много.

– Вы знали о нём явно больше, чем я. Этого достаточно. Так что ответьте. – Максим повторил: – Каким он был?

– Попробую объяснить. – Джерри почувствовал, что Максим готов в любой момент развернуться и уйти. Долго не знал, с чего начать. Наконец сказал: – Сергей часто размышлял о поведенческом диапазоне человека.

– Что? – поморщился Максим.

– Да. Твой отец говорил, что у каждого из нас – свой диапазон поступков и переживаний, о полной ширине которого никогда не знают другие, а порой не знаем и мы сами. И конкретный участок этого диапазона, как бы это сказать… активируется – да, хорошее слово! – так вот, он активируется в зависимости от ситуации, в которой ты оказался. У кого-то в поведенческий диапазон включены злость, предательство, коварство, однако они могут всю жизнь оставаться в тени, если для их пробуждения не подобралось соответствующей ситуации. И человек живёт всеми уважаемый, вдохновляющий на благие поступки. Точно так же в диапазоне могут оказаться безграничная доброта, геройство, самопожертвование, а человек в итоге живёт мелким крючкотвором или воришкой – так никогда и не узнаёт о вершинах, на которые мог бы подняться. Просто не подобралась правильная ситуация. Понимаешь, о чём я?

– О Магеллане, который попал в эпоху туристических лайнеров. О леди Годиве на обложке таблоида. И об Александре Македонском, родившемся в семье якутских эвенов.

– Хах! – грохнул Джерри и разразился долгим давящимся смехом. – А ты не так уж плохо знал своего отца. Сергей действительно называл эти имена. Правда, пример с леди Годивой не самый удачный. Лучше уж Жанна д’Арк. Ещё он называл капитана Блада.

– Блада? – Кажется, Максим не слышал об этом персонаже.

– Да, любимая книга его детства. Почитай, тебе понравится.

– Сомневаюсь.

– Напрасно! Я тоже читал. Занимательная. По разным причинам. История благородного пирата, грабившего и убивавшего только испанских негодяев, всегда державшего своё слово и даже в жутких пиратских условиях остававшегося галантным и добросердечным. Сколько жизней он спас, сколько бедолаг уберёг от падения!

– Очень интересно, – поморщился Максим.

– Так вот Сергей говорил, что для героизма нужны соответствующие условия. И капитан Блад провёл бы унылую, малоинтересную жизнь в захудалом Бриджуотере, если бы не восстание Монмута и если бы не ошибочный арест самогó Блада, который угодил в рабство на Барбадос только из-за того, что честно выполнял свой гражданский долг. Вот! – Джерри радостно хлопнул в ладоши. – Если бы не соответствующая ситуация, он бы никогда не показал всю полноту своего благородства.