Евгений Рудашевский – Стопа бога (страница 42)

С каждым днём болезнь усугублялась. Диму лихорадило. Он не мог спокойно спать. Ночью натягивал купленные в Далхуси свитера. Лежал в шерстяной шапке, укрытый двумя одеялами. Изойдя пóтом, начинал в отчаянии раздеваться и в итоге оставался голый под простынёй. Аня по три раза в день перестилала ему постель, выставляла на солнце мокрые подушки. Влажным прохладным полотенцем обтирала брату шею, грудь, лицо, пробовала расчесать его слипшиеся кудри.

Дима жаловался на нестерпимую ломоту в суставах и прежде всего – в левой ноге. Порывался о чём-то заговорить с Максимом, в бреду путано говорил о тайнах Шустова-старшего, со слезами вспоминал их встречу с людьми Скоробогатова. Начинал ругать себя, вслух называть слабаком. В истеричных припадках выкручивался на кровати и казался одержимым.

В редкие минуты, когда болезнь затихала, Аня заставляла брата пить говяжий бульон без специй. В итоге Диму рвало. Пришлось пообещать хозяйке двойную плату, потому что беспорядок в их номере начинал её пугать. Под конец Аня думала звонить в посольство, а потом вдруг поняла, в чём дело. Достаточно было прочитать инструкцию к противомалярийным таблеткам, которые они с Димой пили уже больше трёх недель.

– Жуть какая-то. – Аня показала Максиму длинный перечень побочных эффектов.

– Тошнота, рвота, головокружение, диарея, боль в животе, недомогание, утомляемость, озноб, лихорадка, – читал вслух Максим. – Наиболее часто – нарушение сна, кошмарные сновидения, реже – тревога, депрессия, панические атаки, спутанность сознания, галлюцинации, агрессивность, параноидальные реакции. Ты это серьёзно?! – Максим с недоумением посмотрел на Аню.

– Читай дальше! – Аню разбирал нервный смех.

Происходящее в самом деле было до абсурдности смешным.

– Сонливость, потеря равновесия, – Максим скользил взглядом по списку, казавшемуся перечнем всех подготовленных в аду наказаний для самых беспутных грешников. Наконец воскликнул: – Описаны случаи суицидальных мыслей! Хорошее лекарство…

К счастью, организм Ани оказался крепче. Накопительный эффект в её случае не сработал. А Дима, пропустив очередной приём противомалярийных таблеток, пошёл на поправку. Утром следующего дня даже выпил два стакана чёрного чая с сахаром и согласился съесть плошку детской рисовой каши «Нестле» – единственное, что удалось подобрать в местных магазинах. Возможно, Диму приободрил сам факт того, что удалось выяснить причину недуга. Он ещё чувствовал слабость и всё же с пугающей одержимостью взялся за бумаги из сумки Шустова-старшего, которую им передал Джерри. Максим к этому времени отчаялся в них разобраться.

Кожаная экспедиционная сумка, с широким потёртым ремнём, множеством оттопыренных кармашков и медными пряжками, пропахла дымным ароматом благовоний, как и её содержимое. В ней лежали три пронумерованные тетради и один отдельный листок, закутанные в синий шёлковый шарф-хадáк. Максим тогда обшарил кармашки, убедился, что в них нет ничего, кроме свалявшейся пыли, и только после этого стал бережно расправлять ткань, будто взялся за древний папирус, готовый рассы́паться от неловкого прикосновения. Первым делом увидел листок. С ним особых затруднений не возникло. Это было стихотворение. Знакомый почерк. Синяя гелевая паста.

Милый друг, иль ты не видишь, Что всё видимое нами – Только отблеск, только тени От незримого очами? Милый друг, иль ты не слышишь, Что житейский шум трескучий – Только отклик искажённый Торжествующих созвучий? Милый друг, иль ты не чуешь, Что одно на целом свете – Только то, что сердце к сердцу Говорит в немом привете?

Эти строки чем-то напомнили стихотворение, которое Максим обнаружил в коробке с архивом по Скоробогатову.

– Владимир Соловьёв. – Аня нашла автора в интернете.

Если это и была подсказка, то Максим, как и в случае с «покровом карающей богини», не уловил её значения. Отец продолжал играть в запутанную, ему одному понятную игру. Отправившись на поиски мифических сокровищ или не менее мифических артефактов, зачем-то на каждом шагу неизменно заявлял о своей mysterium tremendum.

– Всё видимое нами – только отблеск, только тени от незримого очами, – прошептал Максим.

– Думаешь, твой папа поэтому исчез? Решил, что дневник Затрапезного каким-то образом поможет ему увидеть больше? Увидеть то, что скрыто от других? – Аня с интересом осматривала сумку Шустова. – Познать истину в блаженном созерцанье?

– Не знаю.

– А стихи? Ведь он, получается, оставлял их твоей маме… Зачем?

– Может, хотел ей что-то объяснить. Думал, она поймёт.

Отложив листок, Максим взялся за тетради. Зелёная обложка, листы в клетку. Самый обыкновенный офсетный «Хатбер» с таблицей умножения. На двенадцать листов. Под обложкой первой тетради отец от руки нарисовал символ с картины Берга. Под символом написал: «La Ciudad del Sol».

– Это испанский, – сразу определила Аня. – «Город Солнца».

– Интересно… Почему вдруг испанский?

Тетради были целиком исписаны. Очередной набор бессмысленных букв. И никаких подсказок, вроде глаз смерти. Буквы изредка перемежались цифрами. Судя по всему, это были даты: 1774, 1791, 1793, 1815 и другие. Кроме того, на страницах первых двух тетрадей встречались рисунки. Из них только один показался знакомым.

– Товарный ярлык Большой ярославской мануфактуры! – вспомнила Аня.

– Похоже, – согласился Максим.

– Думаешь, это и есть дневник Затрапезного?!

– Вряд ли.

– Но ведь записи зашифрованы, так? – настаивала Аня. – Может, Сергей Владимирович просто переписал дневник? Переписал и зашифровал, чтобы никто, кроме него и твоей мамы, не добрался до содержимого.

Максим в задумчивости отошёл к панорамному окну. Они жили в просторном трёхместном номере, фасадная стена которого была полностью стеклянной. Из неё открывался вид на озеро. Можно было рассмотреть, как на опрокинутом дереве лежит огромный варан, которого Аня поначалу приняла за крокодила.

– А если это в самом деле дневник Затрапезного? – не успокаивалась Аня.

Кажется, она готова была поверить, что их путешествие подходит к концу. Соблазн действительно большой: отдать тетради Скоробогатову, вернуться домой и постараться забыть обо всём, что с ними происходило в последние месяцы.

– Нет, – твёрдо сказал Максим, больше отвечая на собственный вопрос.

– Что?

– Нужно убедиться. Расшифровать записи. Отец тут мог написать всё что угодно. Хоть целую поэму. А мы должны быть уверены в том, что делаем. Иначе история никогда не закончится и… Слушай, мы уже столько раз об этом говорили…

– Понимаю, – тихо ответила Аня. – Ты прав. Думаешь, здесь какой-то сложный шифр?

– Вряд ли. – Максим посмотрел на лежавшего в кровати Диму. – Текст большой. Три тетради. Семьдесят две страницы. Исписаны целиком. В последней тетради ещё и довольно убористо. Значит, отец использовал что-то одновременно простое и надёжное. Тут не до возни со скиталой.

– «Изида»?

Максим не ответил. Не верил, что всё будет так просто. Отец явно хотел насладиться собственной игрой и, конечно, придумал забаву поинтереснее уже использованного ключа. Впрочем, начал Максим именно с «Изиды». Сделал это нехотя, предчувствуя неудачу и не желая слишком быстро расставаться с единственной надеждой.

Взял широкоформатный блокнот с эмблемой гостиницы. Не спеша выписал первую строку из первой тетради отца. Расставил буквы ключевого слова. Прошёлся по шифралфавитам. Ничего не добился. «Ужкадчлху» – не самый вразумительный результат. Максим даже не расстроился. Чувствовал, что они бесконечно далеки от разгадки, и всё же не хотел впопыхах упустить какое-то элементарное решение, поэтому, не останавливаясь, продолжил эксперимент.

Для начала подвигал ключевое слово по тексту – подставил его на разных участках, надеясь, что отец воспользовался банальной ловушкой, разместив перед настоящей шифровкой действительно бессмысленный набор букв. Потом заменил Изиду другими словами. Попробовал «Шрипаду», «Джерри», «Цейлон», «Далхуси», «Коломбо», «Канди». Перебрал ещё с десяток слов, которые подставлял то к первой строке шифровки, то к произвольным отрывкам из других тетрадей. Наконец использовал в качестве ключа последнюю из подсказок Шустова: «А вместо крови прольётся вода» – и очередное выписанное им стихотворение: «Милый друг, иль ты не видишь». Ничего не добился.

– Гадать можно о-очень долго. – Максим раздражённо отбросил блокнот и вновь отошёл к панорамному окну. – Если тут вообще использован именно шифровальный ключ.

– А ты пробовал маму?

– Что?

– Может, ключ – её имя. Раз уж Сергей Владимирович…

– Какое именно?! – вспылил Максим. – Катя? Катюша, Катенька? Катерина, Екатерина? Екатерина Васильевна? Или вместе с фамилией? И с какой из трёх? Змановская по родителям, Шустова по отцу или Корноухова по отчиму? Понимаешь? Тут тысячи вариантов. Их так много, что ты можешь почти угадать правильный и даже не почувствовать это.

– Понимаю… – Аня разочарованно подняла с пола отброшенный Максимом блокнот.

Помедлив, принялась по очереди подставлять все озвученные имена. Аня была права. Не следовало останавливаться. Однако Максим не торопился ей помогать. Обдумывал другой, куда более сложный способ вскрыть шифровку.

– Частотный анализ… – прошептал он.

Когда Дима окончательно пришёл в себя, ещё ослабленный, первым делом потребовал показать ему все наработки по расшифровке. Изучив их, спросил: