Евгений Прядеев – Бурый. Медальон удачи (страница 2)

– Отвечать способен, – пожал плечами доктор, – но я бы пока не советовал. Состояние нестабильное, психика юноши истощена. И мы пока не знаем, что может стать причиной следующего приступа.

– Радость, конечно же, – пророкотал генерал, тот самый, что толкал речь с трибуны. Кстати, есть повод гордиться собой. Вряд ли генералы всех подряд в палату лично навещать приходят. – Не каждый кадет может похвастаться орденом Святой Анны.

– Ого, – теперь во взгляде врача сквозило безграничное уважение. – Может быть, вы и правы. Я и не думал, что у нас в корпусе будет учиться такой герой. И что же за подвиг он совершил?

– Вам этого знать не нужно, – вновь влез разговор мужчина в костюме. Прям особист! Ну вот точно особист! Это их манера поведения. Сначала тумана напустят везде, где не нужно, а затем щеки надувают от осознания собственной важности.

Генерал неодобрительно покосился на особиста, но решил, видимо, не устраивать уроков по этикету. Может счёл, что время и место неподходящие, а может элементарно побоялся. Особисты никогда не действуют прямо. Сейчас поставишь такого хлыща на место, а затем ходи и оглядывайся, не зная, откуда именно какая-нибудь подлость прилетит.

– Господин Мелехин, – услышав голос офицера, стоявшего рядом с генералом, я непроизвольно встрепенулся и чуть было не попытался вытянуться, лёжа на кровати. Эти шипящие интонации я ни с чем не перепутаю. – Мне кажется, что внутри медицинского блока при любых обстоятельствах главным остаётся мнение доктора. Так что, думаю, расспросы Малеева можно отложить на более позднее время. В конце концов, он никуда не денется из стен корпуса.

– Я учту ваше мнение, ротмистр, – сухо ответил Мелехин, даже не сделав попытки повернуть голову в сторону строевого офицера. – Или вы считаете своим долгом защищать любого воспитанника, не проверив его биографию?

– Штабс-капитан, – процедил офицер. – Штабс-капитан Курков. И я требую, господин советник, чтобы вы обращались ко мне по уставу, иначе оставляю за собой право на сатисфакцию.

– Простите великодушно, – в мерзкой улыбке расплылся Мелехин. – Я просто запамятовал, что вы уже не служите в Алабинском кавалерийском полку. Хотя жаль… Несомненно, гвардия многое потеряла…

Скрип зубов Куркова послышался так отчётливо, что мне захотелось зажмуриться. Казалось, ещё секунда и в палате начнётся банальная драка.

– Курков, молчать! – неожиданно вмешался в перепалку генерал. – А вы, господин советник, потрудитесь принести извинения.

Особист хмыкнул и досадливо дёрнул плечом, но, к моему удивлению, генерал закусил удила и не собирался давать спуску советнику.

– Я жду, господин Мелехин, – процедил он, уперев в особиста тяжёлый взгляд из-под насупленных бровей.

– Извините, штабс-капитан, – промямлил, наконец, советник, явно недовольный вмешательством старшего начальника.

– По всей форме, – с нажимом потребовал генерал, и особист вскинул голову, собираясь возразить, но тут же странно обмяк и сжался, как будто в ожидании удара. Мне показалось или по моему телу пробежали мурашки?

– Извинения. По всей. Форме! – по раздельности медленно произнёс генерал, и Мелехин послушно, как заведённый болванчик, протараторил.

– Господин штаб-капитан, я советник 3-го класса Особенной канцелярии Григорий Мелехин перед лицом Господа Бога и ваших товарищей прошу простить мою грубость, сказанную по скудоумию!

Ну ничего себе. От увиденной картины у меня натуральным образом челюсть отвисла, а где-то на задворках сознания всплыло воспоминание, что извинение подобной формы является редкостью и может использоваться даже в случаях завершения кровной вражды между кланами.

А вот семья просит извинений по-другому. Как именно, вспомнить я не успел, потому что у меня прострелило голову резкой болью, причём настолько сильной, что я даже застонал от неожиданности.

– Господин генерал! – воскликнул доктор и бросился ко мне с таким видом, как будто меня ударили. – Ну не здесь же!

– Простите, – пробормотал генерал, – я как-то не подумал.

– Товарищ генерал, – официальным тоном по звуку напоминавшем наждачку обратился к начальнику корпуса особист. – Хотелось бы напомнить вам, что вы превысили полномочия и использовали «Харизму» в личных целях против лица, не являющегося вашим подчинённым, ещё и гражданского… Это является…

– Рот закрой, – устало посоветовал ему генерал. – Надоел хуже горькой редьки. Выметайся из палаты. Моему кадету требуется покой. Как говорится, врачи рекомендуют…

– Я настаиваю на опросе кадета Малеева, – предпринял попытку сопротивления особист, но у генерала, похоже, напрочь, упала планка.

– Выметайся, кому говорят! Это приказ! – генерал повысил голос и вновь наклонил голову, а Курков сжал кулаки. Чует моё сердце, у особистов в этих краях хлеб нелёгкий…

– Тогда ровно один вопрос господину доктору! – быстро сориентировался в обстановке Мелехин. – Только один вопрос!

– Валяй! Только шибче! – то ли разрешил, то ли сплюнул генерал.

– По уставу, в случае гибели подразделения командир обязан стараться сохранить жизнь подчинённого с наивысшим потенциалом! – скороговоркой выпалил особист. – Получается, что, отправляя в тыл с донесением Михаила Малеева, начальник кадетского корпуса исходил из того, что сохраняет для Отечества наиболее боеспособную единицу. Я хочу знать уровень потенциала слушателя Малеева. Господин доктор, вы же производили замеры?

– Производил, – медик выпрямился, но я уже успел заметить в его глазах растерянность. – У Михаила нет потенциала силы. Он нулёвка…

Глава 2

Нулёвка…

Что-то отдаётся внутри меня, но пока не очень чётко. Что значит нулёвка? Нет потенциала силы? Какой силы?

Кажется, что надо поспать, если, конечно, все происходящее и так не является безумным кошмаром. Ну не может же считаться нормальным состояние, когда я даже не в полной мере осознаю своё имя, не говоря уже обо всем остальном происходящем.

«Амнезия вследствие стресса». Всплывшая откуда-то из глубин сознания мысль облегчения не принесла, потому что ничего не объяснила. Какая амнезия? Насколько это опасно и как долго может продлиться?

Тем временем в палате образовалась картина маслом под названием «И вроде бы ничего такого, но в то же время ничего ж себе!»

Особист Мелехин сиял, как начищенный самовар, явно довольный услышанным от доктора словом «нулёвка». Армейский лекарь, в свою очередь, выглядел виноватым, как будто по незнанию выдал какую-то страшную и тщательно скрываемую тайну.

А вот начальник кадетки и штабс-капитан Курков… Черт, я даже не знаю, какое слово лучше подойдёт для описания их состояния… Такое ощущение, что они пребывают в состоянии полнейшего шока.

– Господа офицеры, – простонал я, изображая последние муки умирающего. – На какие ещё вопросы я должен ответить? Я готов!

Следующим пунктом моего нехитрого плана значилось изобразить потерю сознания, но, как оказалось, пока что хватило и продемонстрированных актёрских способностей. Доктор чуть ли не силой вывел из палаты гостей, а я закрыл глаза, надеясь, что головная боль скоро утихнет. Как-то слишком много информации свалилось на меня одновременно, и есть подозрение, что мой мозг может элементарно её не переварить.

У меня погиб отец. Эта мысль казалась мне самой важной сейчас. Она отдавалась где-то в груди тупой болью, но сколько я не силился, у меня никак не получалось элементарное действие – вспомнить его лицо. Обрывки воспоминаний на уровне эмоций и прикосновений. Запах формы и кожаной портупеи. А вот лицо вспомнить не мог. Может быть, это защитная реакция организма, чтобы детская психика окончательно не слетела с катушек?

Другой вопрос, что и мои рассуждения подростку явно не соответствуют. Почему я не помню своего прошлого? Кто такой Атаманов и почему кадетский корпус носит его имя? Какие бандиты напали на страну и почему больше оказалось некем заткнуть дырку в обороне? Где я вообще?

Дверь в палату отворилась и на пороге вновь возник доктор, причём не один, а в сопровождении какого-то пожилого мужчины. По накинутому на плечи халату, я сделал вывод, что спутник врача не сотрудник лазарета, однако почему-то меня это не успокоило. Ещё один особист с вопросами? Как объяснить им, что я сам ничего не помню? Причём желательно сделать это так, чтобы не оказаться в психушке.

Вот, кстати, что такое психушка, я помнил и осознавал прекрасно. Очень важная и нужная информация в моем положении. Лучше бы, конечно, чтобы я помнил про что-то другое, более актуальное.

Тем временем, доктор и его сопровождающий подошли к моей кровати, и я буквально физически почувствовал взгляд пожилого мужчины. Неприятный взгляд, кстати. Такое ощущение, что он пытался заглянуть куда-то внутрь меня, в самую голову.

– Однако, – произнёс пожилой и взглянул на меня уже с интересом. – Филипп Витальевич, вы уверены, что результаты ваших замеров верные? У юноши отсутствует потенциал силы?

– Прибор исправен, – суетливо ответил доктор. – Я перепроверил его работоспособность на себе. Но у кадета нет ни единого всплеска.

– Очень интересно, – покачал головой пожилой, продолжая изучать меня, как неведомую зверушку в зоопарке.

– Прошу прощения, если мой вопрос прозвучит нагло, – я подтянул тело и оказался в полусидячем положении, продолжая изображать из себя смертельно больного. – Но мне кажется, что обсуждать меня же в моем присутствии невежливо. Или я уже приговорён к смерти? Может быть, я все-таки имею право знать, что со мной не так?