Евгений Поздеев – Зов Зоны: Цена Смерти (страница 1)
Евгений Поздеев
Зов Зоны: Цена Смерти
Пролог. Сон о железной реке
Тьма пришла не сразу. Сначала была вибрация. Скар лежал на боку, сжавшись в позу эмбриона — привычка, оставшаяся с детдома, когда спина к стене и ноги поджаты к животу означали, что никто не подойдёт сзади. Спящий всегда уязвим — эту истину он выучил ещё в Афгане, когда душманы по ночам подрезали часовых, и с тех пор так и не отучился держать уязвимые места прикрытыми. Даже в поезде. Даже в относительной безопасности. Даже когда Чайка спит на верхней полке и её ровное дыхание — единственное, что напоминает о мире за пределами его личного окопа.
Правое плечо затекло — пальцы онемели, в локте пульсировала тупая ноющая боль. Старый вывих, Афган, когда неудачно упал, уходя от пули. Тогда, в горах, адреналин был таким, что он не заметил, как вывернул руку. Заметил только через три часа, когда они уже вышли к своим, — рука висела плетью, и Савча сказал: «Ты дурак, Скар. Надо было сразу сказать». Скар ничего не ответил. Он вообще не привык жаловаться.
Под щекой — холодная, липкая поверхность полиэтилена, которым были обтянуты сиденья в плацкартном вагоне. Материал за годы десятков поездок истёрся, стал шершавым, в мелких трещинах, которые при малейшем движении издавали тихий шелестящий звук — будто кто-то водил пальцем по сухой старой коже. От полиэтилена пахло — не резко, а фоново, навязчиво — чем-то дешёвым, синтетическим, смешанным с запахом чужого пота и дешёвого табака. Этот запах въелся в поры материала за годы бесчисленных рейсов. Скар подумал машинально: на этом же месте, возможно, сидела какая-нибудь студентка, едущая домой на каникулы, — вязала бы крючком и слушала плеер. Или старый рабочий с мозолистыми руками, возвращающийся с вахты, доставал бы из авоськи солёные огурцы и сало. Теперь здесь лежал он. Человек, который за последние двадцать лет видел больше смертей, чем эти люди — живых рассветов.
Где-то под полом, на той стороне, где колёса, ровно гудел генератор — низко, монотонно, с микроскопическими сбоями в ритме, которые возникали каждые три-четыре оборота. Эти сбои были почти незаметны для обычного уха, привыкшего к шуму мегаполиса и телевизору по вечерам. Но Скар, привыкший в Зоне различать малейшие изменения в звуковом фоне — там, где ошибка в идентификации звука могла стоить жизни, — слышал их отчётливо. Как старый больной человек слышит шумы в собственном сердце. Стук колёс. Размеренный, усыпляющий, знакомый до тошноты. Он накатывал волнами — сначала громко, когда поезд шёл по стыкам, с резким металлическим лязгом, от которого закладывало уши, потом тише, когда колёса катились по ровному цельному рельсу, и шум превращался в ровное убаюкивающее гудение. Ритм был неправильным, сбивчивым — старые довоенные пути не меняли уже лет тридцать, и они давно требовали замены. Никто не менял. Как и многое в этой стране.
Поезд. Киев — Москва. Или Москва — Киев. Скар уже сбился со счёта. Вторые сутки в дороге. За это время он успел пересечь границу дважды — не ту, которую охраняют пограничники с собаками и металлоискателями, а ту, которая проходит через души людей, оставляя за спиной одно, а впереди — другое. Там, за спиной, осталась Москва, больничная палата, где Пашка учился заново сжимать пальцы в кулак. Впереди — Зона. Серый горизонт, за которым пульсировало невидимое глазу свечение.
Он успел выпить три кружки переслащенного, отдающего металлом чая из поездного титана. Чай был чёрным, крепким, с запахом ржавчины и кипятка, который перестоял. Вкус — как воспоминание о дешёвой столовой, где кормят не для удовольствия, а для калорий. Съел две порции гречневой каши с подгоревшим мясом — мясо было жёстким, с прожилками, каша — рассыпчатой, но безвкусной, как будто её варили в той же воде, что и бельё. Один раз сходил в туалет, где из крана вместо воды шёл пар — горячий, влажный, обжигающий пальцы, когда пытаешься открыть ржавую защёлку.
Вторые сутки без настоящего сна — только короткие рваные провалы в небытие, из которых он выныривал с колотящимся сердцем, холодным потом на висках и ощущением, что кто-то звал его по имени. Женский голос. Тёплый, ласковый, незнакомый — и в то же время такой родной, что хотелось плакать. Он знал этот голос. Не мог вспомнить, откуда, но знал. Голос был из другого сна — того, который снился ему в детдоме, когда он лежал на жёсткой скрипучей койке, укрывшись тонким колючим одеялом, и смотрел в высокий тёмный потолок. Тогда голос говорил ему: «Не бойся, я рядом». Скар не знал, кому принадлежал голос. Никогда не знал. Но каждую ночь он ждал его. И каждую ночь голос возвращался. Сейчас голос звучал иначе. В нём появилось что-то тревожное, срочное — будто кто-то пытался дозвониться в последний раз, перед тем как связь оборвётся навсегда. Как будто кто-то стоял на краю обрыва и кричал в темноту, зная, что ответа не будет.
«Скар... Скар, просыпайся. Они идут. Ты должен...»
Он попытался открыть глаза — не смог. Веки были тяжёлыми, словно кто-то налил в них свинец. Или залил эпоксидной смолой, которая затвердела, намертво склеив ресницы. Сон пришёл не сразу. Сначала была просто темнота — глубокая, плотная, непроницаемая. Не та, которая бывает ночью в комнате, когда задёрнуты шторы и выключен свет, а другая — живая, дышащая, состоящая из мелких мерцающих точек, которые двигались, пульсировали, перетекали друг в друга, как кадры старой чёрно-белой киноплёнки, которую крутят на замедленной скорости. Точки складывались в образы — смутные, рваные, как обрывки сна после резкого пробуждения. Чьи-то лица. Чьи-то руки. Чья-то кровь на снегу.
Скар не мог пошевелиться. Тело стало чужим, тяжёлым, налитым свинцом — каждая мышца, каждая кость, каждая клетка ощущались отдельно, как часть огромного неподъёмного механизма, который давно требовал починки. Он чувствовал, как левая рука затекла от долгого лежания на боку — пальцы онемели, в локте пульсировала тупая ноющая боль. Чувствовал, как поясница упирается в край полки, и позвоночник отзывается глухой давящей тяжестью. Компрессионный перелом, Чечня, прыжок с брони подбитого БТРа. Тогда, в Грозном, их машина наехала на фугас. Скар успел выпрыгнуть, но приземлился на спину, на битый кирпич. Месяц в госпитале, потом — снова в строй. Ходить можно было, но поясница ныла каждую осень, каждую сырую погоду, каждую ночь в поезде. Чувствовал, как правая нога сама собой сжимается в стопу, подгибая пальцы — старая судорога, которой он болел ещё с детдома, когда спал на холодном полу. Тогда, в спальне на десять человек, батареи были едва тёплыми, и дети спали вповалку, сбившись в кучу, как щенки, чтобы согреться. Скар всегда оказывался с краю — его отодвигали. Спина к стене, ноги поджаты. И судорога. Всегда судорога.
«Вставай, Скар. Вставай, чёрт тебя дери. Не спать. Не спать».
Он мысленно повторял это снова и снова, как мантру, как молитву, как приказ, который нельзя не выполнить. В Афгане он научился не спать по трое суток подряд — когда засада, когда обстрел, когда надо тащить раненого на себе двадцать километров по горам. Там, в горах, сон был смертью. Здесь, в вагоне, — тоже. Потому что во сне Зона была сильнее. Во сне она забирала его целиком, без остатка. Он попытался вспомнить, когда впервые увидел Зону. 2004 год. Ветреный холодный день. Колючая проволока, ржавая, с табличками «Опасно», «Не входить», «Смертельная зона». Таблички были прикручены проволокой к столбам, и ветер раскачивал их, они бились о металл с глухим тоскливым звоном. Он перелез через неё, как перелезал через многие заборы в своей жизни — в Афгане, в Чечне, в детдоме. Не спрашивая разрешения. Зная, что обратной дороги нет. Первый шаг в Зону. Воздух был другим — густым, маслянистым, пахнущим озоном и горелой проводкой. Детектор на поясе взвыл — коротко, требовательно, как скорая помощь, которая опаздывает. Скар тогда не знал, что детекторы врут. Что Зону нельзя измерить приборами. Её можно только чувствовать. Он почувствовал сразу. Как будто кто-то огромный и древний посмотрел на него из-под земли, из-под бетона, из-под времени. И сказал: «А, это ты. Я ждала». Скар тогда испугался. В первый и последний раз в Зоне. Испугался не мутантов, не аномалий, не людей. Испугался того, что Зона знала его. Знала, кто он. Знала, зачем пришёл. Знала, что он вернётся.
«Вставай», — снова сказал внутренний голос. Теперь он звучал не изнутри, а откуда-то снаружи. Из темноты. Из пульсирующей точки в центре сна. Точка росла, разбухала, превращалась в свет.
Потом темнота начала светлеть. Не рассветом — рассвет бывает розовым, золотым, тёплым, с запахом утренней росы и криком петухов где-то вдалеке. Этот свет был другим. Белым. Слепящим. Холодным. Он исходил не из одного источника, а отовсюду сразу — из стен, из пола, из воздуха, из самого пространства, которое вдруг стало плотным, осязаемым, как кисель. Скар прищурился, поднял руку, закрывая лицо. Пальцы — грязные, с чёрной каймой под ногтями, с мозолями на подушечках от постоянного соприкосновения с холодным шершавым металлом автомата — стали почти прозрачными на этом свету, будто кто-то просветил их рентгеном насквозь, показав кости, сухожилия, старые не сросшиеся переломы. Он сжал кулак — костяшки хрустнули сухо, отрывисто, как сухие ветки под ногами в морозный день. Свет проходил сквозь него, и на мгновение Скару показалось, что он исчезает — превращается в тень, в силуэт, в воспоминание фо самом себе.