Евгений Поздеев – Зов зоны: Дыханние тьмы (страница 2)

«Ты — ключ», — сказала вибрация. Или мысль. Или истина, которую невозможно оспорить. «Твоя кровь — ключ. Твой брат мёртв, но он живёт в тебе. Я чувствую его. Я знаю его. Он мой».

Чайка попыталась встать. Ноги не слушались. Колени дрожали, руки тряслись, по спине текла струйка холодного пота. Она чувствовала каждую клетку своего тела — и каждая клетка знала: он прав. Брат был частью Зоны. Он вошёл в неё добровольно, чтобы спасти её, Чайку, от смерти. И теперь его голос звучал из этой чёрной массы — тёплый, родной, живой.

— Он не твой, — прошептала Чайка.

«Он — часть Зоны. Как и ты. Как и все, кто пришёл сюда. Вы не можете уйти. Вы никогда не сможете уйти. Я не отпущу».

Чайка закричала. Не от боли — от ужаса. От той ледяной определённости, с которой Первоисточник произнёс эти слова. Она кричала, и крик отражался от чёрных стен, множился, возвращался чужими голосами — мужскими, женскими, детскими. Голосами тех, кто остался здесь навсегда. Тех, кто пришёл раньше неё. Тех, кто искал «Сердце». Тех, кто пытался уничтожить Зону. Тех, кто поверил обещаниям и заплатил за это самую высокую цену.

«Иди ко мне», — сказал Первоисточник. В его вибрации не было жестокости. Было только спокойствие. Спокойствие могилы. «Приди. Я покажу тебе правду. О тебе. О твоём брате. О том, что будет с тобой, если ты откажешься».

Чайка поднялась на ноги. Сделала шаг. Второй. Третий. Перед ней, прямо в воздухе, начали появляться картины. Как старый чёрно-белый фильм, который крутят на замедленной скорости — ровно настолько, чтобы успеть разглядеть каждую деталь и возненавидеть её.

Она увидела себя. Старую. Седую. Сгорбленную. Сидящую у окна на Кордоне — того самого, в котором когда-то кипела жизнь, торговали артефактами, спорили о политике и пили водку под гитару. Теперь окно было запылённым, за ним — серая, мёртвая пустота. Рядом — никого. Тишина. Пустота. Забытьё.

Скар? Его нет. Он ушёл. Или умер. Или забыл. Всё равно. Филин пропал в одной из ходок. Велес растворился в лесу, как старый туман. Коршун... Коршун даже не приснился ни разу.

«Если ты откажешься, ты останешься одна. Все, кого ты любишь, уйдут. Сначала Скар. Потом Филин. Потом Велес. Потом Коршун. Ты будешь ждать их на Кордоне, смотреть в сторону Зоны, но они не вернутся. Никогда».

Чайка смотрела на картину. Старуха на том берегу экрана была ею — в этом не было сомнений. Те же глаза, тот же разрез бровей, те же морщинки в уголках губ, которые появлялись, когда она улыбалась. Но сейчас старуха не улыбалась. Она смотрела в окно пустыми, выцветшими глазами, и в них не было ничего. Ни надежды. Ни страха. Ни боли. Только пустота.

— Нет, — сказала Чайка.

Но голос её сорвался, превратился в хрип. Потому что в глубине души она знала — это не угроза. Это предсказание. Зона всегда забирала тех, кто ей нравился. Скар был сильным — слишком сильным, чтобы умереть легко и быстро. Но и слишком слабым, чтобы уйти навсегда. Филин был молодым — молодым и горячим, таким, какие долго не живут в Зоне. Велес был старым — старые уходят тихо, незаметно, растворяются в лесу, как утренний туман. Коршун... Коршун уже был мёртв. Просто ещё не знал об этом.

«Если ты придёшь ко мне, ты спасёшь их. Всех. Скара, Филина, Велеса, Коршуна. Даже Пашку, хотя ты его ещё не знаешь. Я дам тебе силу. Я дам тебе власть. Я дам тебе то, о чём ты мечтала — вернуть брата».

— Вернуть? — переспросила она, и в голосе впервые за долгое время появилась надежда. Опасная, запретная, которая в Зоне убивает быстрее пули. — Это возможно?

«В Зоне всё возможно».

Чайка замерла. Рука её была уже протянута к чёрной пульсирующей массе. Ещё шаг — и она коснётся. Ещё шаг — и всё изменится. Воздух стал густым, как патока, каждый вдох давался с трудом. Где-то на грани сознания она слышала собственное сердце — оно билось слишком часто, слишком громко, слишком живо. Золотые прожилки Первоисточника вспыхнули ярче, и по залу прошла ударная волна — жаркая, пахнущая серой и горелым пластиком.

Она почти коснулась.

— Не смей.

Голос был громким, жёстким, командирским. Голосом, который не терпел возражений — потому что тот, кому он принадлежал, слишком часто видел смерть, чтобы бояться спорить. Чайка узнала его. Скар. Она обернулась.

Он стоял в дверях зала — грязный, уставший, с автоматом в руках. Автомат был старым, потёртым, с синей изолентой на цевье — тем самым, который прошёл с ним Афган, Чечню, Зону. Лицо бледное, под левым глазом — свежий синяк, губа рассечена. Но глаза горели. Тем самым огнём, который она видела в Афгане, в Чечне, в Зоне. Огнём того, кто никогда не сдаётся — даже когда сдаваться было бы разумно.

С разгрузки его свисала пустая фляга, правая штанина была порвана и пропитана грязью — он шёл долго, не останавливаясь. Может, бежал. Может, полз. Не важно. Он был здесь.

Чайка смотрела на него и не верила своим глазам. Скар был реален — она чувствовала это. Он стоял в трёх метрах от неё, тяжело дышал, сжимал автомат. На его лице застыло выражение, которое она знала слишком хорошо — смесь ярости и страха, отчаяния и надежды, любви и ненависти. Он смотрел на неё так, как смотрел в Афгане, когда вытаскивал раненых из-под огня. Как в Чечне, когда прикрывал отход товарищей. Как в Зоне, когда они впервые встретились на Кордоне, и он сказал: «Не ходи туда. Там смерть».

— Скар? — прошептала она. — Как ты...?

— Ты кричала во сне, — ответил он.

Голос его был ровным, спокойным — таким спокойным, что становилось страшно. Потому что настоящий страх у Скара всегда скрывался за этой маской. Чайка знала его достаточно хорошо, чтобы видеть: под маской спокойствия бушует буря. Он боится. Не за себя — за неё.

— Я услышал. Вошёл в твой сон. Или он вошёл в меня.

Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Ботинки скрипнули по каменному полу — этот звук показался Чайке самым реальным из всего, что она слышала за последние минуты. Не важно, где мы, — подумала она. — Важно, что мы вместе.

— Не слушай его, — сказал Скар. — Он врёт.

«Я не вру», — сказал Первоисточник.

— Ты врёшь, — повторил Скар, и в его голосе впервые появились стальные нотки. — Ты не можешь вернуть мёртвых. Ты можешь только создать их копии. Пустые оболочки. Тела без душ.

«А какая разница? Она будет счастлива».

— Нет, не будет.

Скар подошёл к Чайке, взял её за руку. Ладонь его была горячей, шершавой, живой — с мозолями от приклада, со шрамами от осколков, с той особенной теплотой, которую не может подделать ни одна аномалия.

— Потому что она будет знать, что это подделка. И это убьёт её медленнее, чем любая пуля.

Чайка смотрела на него. На его руку, сжимающую её ладонь. На его глаза, в которых не было страха. Только усталость. И любовь. Та самая, которую он никогда не умел выражать словами — только делом. Только присутствием. Только тем, что был рядом, когда весь мир говорил «беги».

Она вспомнила их первую встречу — грязный вагончик на Кордоне, запах махорки и керосина, его хмурое, обветренное лицо. «Ты кто?» — спросил он. «Журналист», — ответила она. «Здесь не место журналистам», — сказал он и отвернулся. А потом случилось то, что случается в Зоне: они попали в засаду, он прикрыл её собой, получил пулю в плечо, и с тех пор они были вместе — через смерть, через боль, через отчаяние.

— Скар, — сказала она. — А если он говорит правду? Если я могу спасти вас всех?

— Мы не хотим, чтобы ты спасала нас ценой себя, — ответил Скар. — Мы хотим, чтобы ты была рядом. Живая. Настоящая.

— А если я останусь — вы умрёте?

— Все когда-нибудь умирают, — сказал Скар. — Но если ты уйдёшь — мы умрём раньше. От тоски.

Он потянул её за руку. Резко, настойчиво, не давая времени на раздумья. Чайка чувствовала, как дрожат его пальцы — мелко, судорожно, как у человека, который держит в руках чужую жизнь и боится её выронить.

— Идём. Просыпайся.

Чайка сделала шаг назад. Второй. Третий.

Первоисточник загудел. Не так, как раньше — не низко и ровно, а требовательно, угрожающе, как раненый зверь, который загнан в угол и готов рвать зубами всё, до чего дотянется. Золотые прожилки полыхнули ослепительной вспышкой — такой яркой, что даже сквозь закрытые веки стало больно. По залу прошла ударная волна — жаркая, пахнущая серой и горелым мясом.

«Ты пожалеешь», — сказал он. Или не он — само пространство сжалось и выдохнуло эту угрозу. «Ты вернёшься. Они все вернутся. Я — начало. Я — конец. Я — Зона».

— Ты — не Зона, — ответил Скар.

Он говорил спокойно, но Чайка чувствовала, как дрожит его рука. Не от страха — от напряжения. От того, что он готов был сделать что угодно, лишь бы вытащить её отсюда.

— Ты — её болезнь. А я знаю, как лечить болезни.

Он рванул Чайку на себя — и тьма взорвалась светом.

Она проснулась в холодном поту.

Палатка. Старая, драная, с пятнами плесени на брезенте. Свет просачивался сквозь щели — серый, предрассветный, ничего не обещающий. Пахло керосином, махоркой и прелой листвой. Чайка села на спальном мешке, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, перед глазами всё плыло.

Рядом сидел Скар. Уже одетый, с автоматом на груди. Под глазами — чёрные круги, на лбу — капелька пота. Он не спал всю ночь. Смотрел на неё.

— Сколько я спала? — спросила Чайка.

Голос был хриплым, чужим. Будто она не говорила несколько дней.