Евгений Поздеев – Кардер. Двойная жизнь (страница 2)

Глава 2. Офис

Калинина, 14, оказался двухэтажным зданием из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и вывеской, которую сняли так давно, что на стене остался только выцветший прямоугольник. Раньше здесь действительно было ателье — Лёша помнил, как мать водила его сюда в детстве, чтобы подшить брюки. Теперь первый этаж занимали какие-то склады, а второй, судя по всему, сдавался под офисы. Вход со двора оказался железной дверью без таблички, с кодовым замком, на котором цифры стёрлись так, что можно было угадать только две — 4 и 7. Лёша постоял, не зная, что делать. Потом изнутри послышались шаги, дверь открылась, и на пороге появился тот самый голос из телефона — мужчина лет сорока, бритый налысо, в чёрной водолазке и джинсах, с золотой цепью на шее, которая блеснула в свете уличного фонаря, хотя фонари ещё не зажглись. «Алексей?» — спросил мужчина, и Лёша кивнул, потому что голос вдруг пропал. «Заходи. Не стой на холоде». Он посторонился, пропуская Лёшу внутрь, и дверь за ними закрылась с мягким щелчком, отрезая уличный шум, голоса, запах снега — всё, что было снаружи, от того, что начиналось внутри.

Коридор был узким, с низким потолком и запахом машинного масла, смешанным с дешёвым освежителем воздуха — резким, приторным, почти сладким, как жвачка, которую жуют, чтобы перебить запах табака. Стены были выкрашены в бледно-зелёный, казённый цвет, какой бывает в больницах и военкоматах. Лампочка под потолком горела вполнакала, и тени от проводов, тянувшихся вдоль плинтусов, падали на пол кривыми змеями. Мужчина шёл впереди, не оборачиваясь, и Лёша смотрел на его широкую спину, на то, как уверенно он ступает, будто каждый шаг здесь был выверен и повторён сотни раз. В конце коридора была ещё одна дверь, обитая дерматином, с металлической ручкой, которую мужчина повернул, не останавливаясь. Офис оказался больше, чем ожидал Лёша. Это была одна большая комната с тремя окнами под самым потолком — на уровне земли, потому что здание стояло на склоне, и первый этаж с этой стороны уходил вниз. В окна было видно, как кто-то идёт по улице — только ноги, от колен и ниже, мелькают за мутным стеклом.

Вдоль стен стояли компьютеры — старые, но ухоженные, без пыли, с аккуратно уложенными проводами. Лёша насчитал девять. Мониторы были повёрнуты так, чтобы никто из входящих не мог увидеть экраны — только спинки кресел. Сами кресла были пусты. Во всём офисе не было ни души, только мужчина и он. «Садись», — мужчина кивнул на одно из кресел и сам опустился в другое, напротив. Между ними не было стола — только разделяющий их ковролин, серый, вытертый, с застарелыми пятнами, которые Лёша предпочёл не рассматривать. «Ты кто?» — спросил мужчина, и вопрос был не про имя, не про образование, не про опыт. Он был про то, что Лёша чувствовал, когда смотрел в глаза этому бритому, спокойному, опасному человеку. «Я могу работать», — ответил Лёша, потому что правда — «я студент из общаги, у меня дырявые кеды и пустой холодильник» — была бы слишком длинной и слишком унизительной. Мужчина усмехнулся. Не зло, но и не дружелюбно. Как человек, который слышал этот ответ сто раз и знает, что за ним стоит. «Посмотрим», — сказал он. И достал из кармана сигареты.

Мужчина закурил, не спрашивая, не против ли Лёша дыма. Сигарета была тонкая, импортная, с золотым ободком на фильтре — такие не продавали в ларьках у метро, такие привозили из-за границы или покупали в дорогих магазинах, куда Лёша никогда не заходил. Он смотрел, как струится дым в тусклом свете ламп, поднимаясь к потолку, где оседал серым облаком, смешиваясь с запахом масла, освежителя и ещё чего-то неуловимого, что висело в воздухе этого офиса с тех пор, как его открыли. Мужчина молчал, и Лёша понимал, что это проверка — выдержит ли он паузу, начнёт ли заискивать, торопиться, оправдываться. Он молчал тоже. Сидел в продавленном кресле, сжимая в кармане дырявых кед студенческий билет, который взял вместо документов, и ждал. «Зовут меня Руслан», — сказал мужчина наконец. Он произнёс своё имя так, будто это было не представление, а предупреждение. Лёша слышал это имя раньше — в новостях, в разговорах на рынке, вполголоса, каким в Зареченске обсуждали тех, кто стоит над теми, кто стоит над всеми. Руслан не был похож на бандита в том смысле, какой вкладывали в это слово на улицах. У него не было малинового пиджака, чёрных «джентов» или золотых перстней на каждом пальце. Он был одет просто, даже скупо — водолазка, джинсы, часы с чёрным циферблатом на тонком кожаном ремешке. Но в том, как он сидел — расслабленно, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу, — чувствовалась уверенность человека, который привык, чтобы его слушались. И в том, как он смотрел — спокойно, не мигая, изучая Лёшу как инженер изучает механизм перед тем, как пустить в ход, — было что-то, от чего по спине бежали мурашки, но отступать было уже поздно.

«Ты знаешь английский», — сказал Руслан. Это был не вопрос. Лёша кивнул. «Школа, институт, самоучка. Читаю техническую литературу, перевожу статьи, иногда общаюсь на форумах». — «С американцами?» — «В основном с немцами и голландцами. Американцы редко заходят на те ресурсы, где я бываю». Руслан выпустил дым в потолок и, кажется, остался доволен ответом — или, по крайней мере, не нашёл в нём повода для немедленного отказа. Он встал, подошёл к одному из компьютеров, включил его. Монитор засветился синим, и Лёша увидел заставку Windows 95 — те же зелёные волны, тот же значок корзины, что и на его домашнем «Пентиуме». Но этот компьютер был новее, быстрее. Руслан открыл какой-то файл, развернул монитор так, чтобы Лёше было видно, и жестом пригласил подойти. На экране было письмо. Длинное, на английском, с правильной грамматикой и хорошим стилем. Кто-то по имени Дэвид писал женщине по имени Наташа, что скучает по ней, что её фотография висит у него над столом, что он отправил ей посылку с витаминами и книгой по русской истории, которую нашёл в местной библиотеке. Письмо заканчивалось словами: «I can't wait to see you. Every day I think about our future together».

Лёша прочитал письмо дважды. Потом перевёл взгляд на Руслана. «Наташа — это кто?» — спросил он, хотя уже догадывался. Руслан усмехнулся, но на этот раз жёстче, чем в начале разговора. «Наташи нет, — сказал он. — Есть фотография. Хорошая фотография. Дэвид живёт в Огайо, ему пятьдесят три, он разведён, у него дом в пригороде и две машины. Два месяца назад он нашёл нашу анкету на сайте знакомств. Теперь он жених». — «А кто пишет письма?» — «Девочки. Студентки, филологи, кто с языком работает. Но девочек много, а хорошего администратора нет. Компьютеры встают, интернет отваливается, базы данных теряются». Руслан потушил сигарету в пепельнице, стоявшей на подоконнике, и повернулся к Лёше. «Ты нужен мне не для писем. Ты нужен мне для машин. Сделаешь так, чтобы всё работало, — будешь получать свои триста. А если научишься ещё чему-нибудь — может, и больше». Лёша смотрел на экран. Дэвид из Огайо ждал ответа от несуществующей Наташи. В его письме было столько надежды, столько одиночества, столько веры в то, что он наконец нашёл то, что искал, — что на секунду Лёше стало физически больно. Но боль прошла так же быстро, как пришла. Он вспомнил свои кеды с дыркой, пустой холодильник, иней на окне общежития, запах мазута над Чёрной рекой. Он вспомнил, как мать плакала в девяносто восьмом, когда им на три месяца задержали пенсию, и они ели одну гречку. «Я согласен», — сказал Лёша.

Руслан кивнул, будто другого ответа и не ждал. «Завтра в девять. Придёшь — познакомлю с девочками. Покажешь, что умеешь. И запомни, — он поднял палец, и в этом жесте не было ничего театрального, только привычка человека, который много раз объяснял правила новичкам, — обо всём, что здесь увидишь, ни слова. Ни матери, ни друзьям, ни девушке, если есть. Это не бизнес для разговоров. Это бизнес для работы». Лёша снова кивнул. Внутри у него всё сжалось — от страха, от стыда, от острого, почти болезненного чувства, что он только что переступил черту, и назад дороги не будет. Но в этом же сжатии было и что-то другое — то, что он не решился бы назвать надеждой, но что очень походило на неё. Он вышел на улицу уже затемно. Снег перестал, и небо прояснилось — впервые за эту неделю. Над крышами низко висели звёзды, жёсткие, колючие, похожие на мелкие льдинки, которые вот-вот упадут на землю. Лёша поднял воротник куртки и пошёл к остановке. До общежития было двадцать минут пешком, но он решил пройтись — нужно было выветрить из головы запах офиса, дым «Парламента», голос Руслана, который всё ещё звучал в ушах. Город спал тем же тяжёлым сном, что и всегда. За закрытыми ставнями магазинов, за тёмными окнами жилых домов, за железными дверями гаражей, теснившихся вдоль трассы, — везде была тишина, не спокойная, а какая-то выжидающая, будто город знал что-то, чего не знал Лёша, и молчал, наблюдая, как он идёт по пустынной улице, считая редкие фонари и свои шаги.

Утром он проснулся за час до будильника. Это было странное чувство — когда тело уже отдохнуло, но разум ещё не включился, и ты лежишь на спине, глядя в потолок, на котором трещины складываются в карту неведомой страны, и пытаешься вспомнить, что случилось вчера и почему сегодняшний день кажется другим. Потом всё вернулось — звонок, разговор, Руслан, офис на Калинина, 14, обещание трёхсот долларов. Лёша сел на кровати и долго растирал лицо ладонями, будто пытался стереть с него остатки сна и заодно сомнения. Сомнения не стирались, но он уже привык к ним за эти годы — они были такими же частью его утра, как холодная вода из крана и запах тушёнки из коридора. Он оделся тщательнее, чем обычно. Джинсы, которые мать зашивала уже два раза, но они всё равно были чистыми. Рубашка, которую он гладил вчера вечером, прижав утюгом к краю стола, потому что гладильной доски в общаге не было. Кеды — те же, с дыркой, но дырка была с внутренней стороны, и если не присматриваться, то и не заметно. В зеркале, висевшем над раковиной в туалете на этаже, он увидел парня девятнадцати лет, с бледным лицом, тёмными кругами под глазами и слишком серьёзным для его возраста взглядом. Он не знал, нравится ли ему то, что он видит. Но знал, что это всё, что у него есть.