Евгений Поздеев – Кардер. Двойная жизнь (страница 1)

Евгений Поздеев

Кардер. Двойная жизнь

Часть 1. Зареченск

Глава 1. Город

Зареченск, ноябрь 1997 года. Город спал. Точнее, он никогда по-настоящему не просыпался — только менял форму своей тоски. Утром она была серой, как промёрзшие стёкла в автобусной остановке. Днём — бледно-жёлтой, как просроченный кефир в молочном ларьке. Вечером — густо-синей, почти чёрной, когда фонари горели через один, и свет их казался не светом, а разрешением темноты быть чуть менее наглой. Зареченск стоял на берегу Чёрной реки. Название дали не за воду — летом она ещё как-то блестела на солнце, — а за дно. Многолетний слой мазута, угольной пыли и ржавчины делал её похожей на вену больного города. Завод на восточной окраине когда-то кормил пол-области. Теперь он только дышал — тяжело, хрипло, выбрасывая в небо жирный дым, который не уходил, а стелился по крышам, пропитывая одежду, волосы, лёгкие. Люди привыкли. Не замечали.

Лёша замечал всё. Он родился здесь — в роддоме на улице Комсомольской, там, где сейчас торгуют китайской обувью и поддельными дисками. Вырос в панельной пятиэтажке с трещинами на фасаде, которые замазывали той же штукатуркой раз в пять лет, но трещины возвращались — как простуда, как долги, как чувство, что ты живёшь на дне перевёрнутого стакана. Сейчас ему было девятнадцать. Первый курс политехнического. Прикладная математика, если верить диплому, который он получит через четыре года. Лёша не очень верил — слишком много говорили вокруг, что дипломы в Зареченске штампуют пачками, как хлеб в пекарне, и что единственный, кто их читает, — это военкомат. Но Лёша учился. Не потому, что верил в образование. А потому, что больше нечем было занять дни.

Осень в Зареченске длилась три недели. В начале октября ещё можно было ходить в куртке. К середине ноября город промерзал насквозь, и снег ложился не белым, а грязно-бурым — от угля, от выхлопов «ЗИЛов» и «КамАЗов», которые ползли по трассе на Тверь. В этом году ноябрь выдался особенно тоскливым. Лёша шёл по проспекту Победы — главной улице, названной так в честь неизвестной победы, потому что все известные случились задолго до того, как этот проспект заасфальтировали. Слева тянулись магазины с пустыми витринами, справа — сквер с памятником Ленину. Вождь стоял на постаменте, вытянув руку в сторону завода, но завод не работал, и рука его казалась жестом не указательным, а просительным. «Дайте хоть что-нибудь», — думал Лёша, глядя на бронзового деда. — «Работу, деньги, смысл. Всё равно что». Ветер дул с севера. Лёша поднял воротник старой куртки — армейской, ещё отцовской, с выцветшими нашивками, которые он забыл отпороть. В кармане лежало двенадцать рублей. На них можно было купить три буханки хлеба или пачку дешёвых сигарет и шоколадку. Он купил бы сигареты, если бы курил. Он не курил. Только смотрел, как дым из труб завода смешивается с туманом, и думал о том, что где-то есть города, где ноябрь пахнет корицей и яблоками, а не мазутом и отчаянием.

После обеда он зашёл в компьютерный клуб. Клуб назывался «Фараон» и располагался в подвале бывшего ателье. Вход был с торца здания — железная дверь с отвалившейся ручкой, лестница, которая пахла сыростью и кошачьей мочой, и наконец — подвал. Низкий потолок, лампы дневного света, которые гудели на одной частоте с системными блоками, и десять компьютеров. Пять — для игр. Три — для интернета. Два — сломаны. Лёша приходил сюда почти каждый день. Не играл — не было денег. Просто сидел на старом диване у стены, смотрел на экраны и ждал, когда освободится место за тем компьютером, где был доступ в сеть. Владелец клуба, толстый дядька по кличке Моня, махал рукой: «Давай, Лёха, час бесплатно. Но если клиент придёт — вылетаешь». Лёша кивал, садился за «Пентиум» — сто тридцать три мегагерца, шестнадцать мегабайт оперативки, чудо техники, — и включал браузер. Текстовый. Lynx. Ни картинок, ни цвета, ни надежды, что когда-нибудь всё это изменится. Но даже так интернет был окном. Окном в мир, где люди не спали на продавленных матрасах, не считали копейки до зарплаты, не ждали, когда завод оживёт и придёт новая эпоха. Они там, за окном, жили. А Лёша смотрел.

В тот день он зашёл на форум — маленький, почти частный, для таких же провинциальных «айтишников», как он. Кто-то обсуждал новый процессор от Intel. Кто-то жаловался на Windows 95. Кто-то писал про работу в Москве: «устроился программистом, платят пятьсот баксов, снимаю комнату в Сокольниках». Пятьсот баксов. Лёша представил эту сумму. Если положить их в стопку — какая будет высота? Если обменять на рубли по курсу пять тысяч девятьсот — сколько это будет нулей? Он не знал. Он никогда не держал в руках доллара. Только видел однажды — у соседа по общаге, который ездил на заработки в столицу и вернулся с золотым перстнем и кашемировым шарфом. Соседа через два месяца убили в разборках. Шарф забрала милиция в качестве вещдока. Лёша закрыл браузер и вышел из клуба. На улице темнело. Фонари на проспекте горели через один, и тени от них падали на асфальт длинными кривыми полосами — как пальцы, которые пытались что-то удержать, но не могли.

По дороге домой он остановился у витрины единственного в городе магазина, где продавали импортную технику. Там стоял ноутбук. Тонкий, чёрный, с логотипом в виде надкушенного яблока. Лёша видел такие в фильмах — там их открывали на заседаниях совета директоров, на яхтах, в номерах дорогих отелей. Ценник был написан от руки на куске картона: «5500$». Пять тысяч пятьсот долларов. Лёша представил, сколько лет нужно работать в Зареченске, чтобы собрать такую сумму. Потом перестал представлять — выходило слишком много лет, больше, чем он собирался прожить. Он отвернулся от витрины и пошёл дальше. Мимо закрытого хлебного. Мимо пустого рынка. Мимо остановки, где мёрзла старуха в ватнике и ждала автобуса, который, возможно, уже не ходил. Мимо города, который обещал ему только одну жизнь — такую же серую, как его снег, такую же беспросветную, как его небо.

Дома, в комнате общежития на улице Ленина, 73, он сел за свой стол. Стол был старый, кухонный, покрытый плёнкой «под дерево». На нём стоял компьютер — не ноутбук за пять тысяч, а собранный из запчастей «Пентиум» с корпусом бежевого цвета, который когда-то был чьим-то офисным системником. Лёша включил его. Вентилятор загудел — сначала громко, потом тише, привыкая к вечерней прохладе. Загрузилась Windows. Синий экран, зелёные волны, значок «Мой компьютер». Он зашёл в интернет — через телефонную розетку, через модем, который издавал звуки, похожие на крик умирающей птицы. Соединение установилось через минуту — вечность по меркам тех, кто не жил в 1997 году. И снова форумы. Снова объявления. Снова чья-то жизнь, которая была интереснее его собственной.

А потом он увидел его. Объявление было коротким, напечатанным заглавными буквами, без картинок, без подписи. Просто слова: «В ОФИС ТРЕБУЮТСЯ ЛЮДИ. ЗНАНИЕ АНГЛИЙСКОГО — ОБЯЗАТЕЛЬНО. КОМПЬЮТЕР — ПРИВЕТСТВУЕТСЯ. ЗАРПЛАТА — ОТ 300$ В МЕСЯЦ. ЗАРЕЧЕНСК. ТЕЛЕФОН…» Лёша перечитал три раза. Потом выключил компьютер. Подошёл к окну. За окном всё так же падал снег — грязный, медленный, бесконечный. Где-то лаяла собака. Где-то играла музыка — женский голос пел про любовь, которая «нечаянно нагрянет». Лёша посмотрел на свои руки. Молодые, но уже жёсткие. С обкусанными ногтями. Без кольца, без часов, без перстня. Руки, которые не держали долларов. Руки, которые могли держать клавиатуру. Он подумал о ноутбуке в витрине. О соседе с золотым перстнем. О пятистах баксах программиста из Москвы. О том, что однажды он проснётся — и ему будет сорок. И он будет стоять на той же остановке, в том же ватнике, ждать того же автобуса. Лёша глубоко выдохнул. Сел за стол. И перечитал объявление в четвёртый раз. Номер в объявлении был городской. Лёша знал этот код — 082, Зареченск и ещё три деревни по трассе, которые никто никогда не видел, но в справочнике они существовали. Он смотрел на цифры, выведенные мелким шрифтом, и почему-то боялся. Не того, что ему откажут или обсмеют. Боялся того, что согласятся. Что за этими цифрами окажется дверь, которую он откроет — и за ней будет уже не его прежняя жизнь с её тихим отчаянием, а что-то другое, неизвестное, возможно, ещё более страшное, чем серые улицы и пустые карманы. Но рядом с этим страхом жил другой, более привычный — страх остаться навсегда. Он пересилил.

Он решил звонить на следующий день, с утра, когда в общаге ещё было тихо и можно было поговорить, не боясь, что кто-то услышит. В семь часов он умылся ледяной водой из крана — горячую отключали на месяц, пока чинили трубы где-то в подвале, — надел единственную чистую рубашку, пригладил волосы мокрой ладонью и сел перед телефоном. Таксофон висел в конце коридора, у выхода на лестницу. Аппарат был старый, ещё дисковый, с потрескавшейся трубкой, которую кто-то когда-то жевал в приступе злости или отчаяния. Лёша опустил две монеты — копейки, на звонок по городу хватало, — и набрал номер. Диск возвращался медленно, с механическим шорохом, который казался громче, чем должен был быть. На том конце ответили после третьего гудка. Голос был мужской, низкий, без приветствия, без намёка на вежливость. «Слушаю», — сказал голос, и в этом одном слове Лёша услышал всё: усталость, подозрительность, привычку не доверять незнакомцам. Он назвал объявление. Голос помолчал несколько секунд — достаточно, чтобы Лёша успел представить, как человек на том конце смотрит в потолок или на дверь, или, может быть, на экран монитора. Потом спросил: «Английский знаешь?» Лёша сказал, что знает. «Компьютер?» — «Есть». Голос назвал адрес. Улица Калинина, дом 14, бывшее ателье, вход со двора. «Сегодня в шесть. Не опаздывай. Бутылку не бери, документы возьми». И повесили трубку. Лёша стоял у таксофона с зажатой в руке трубкой, из которой доносились короткие гудки, и чувствовал, как колотится сердце где-то у горла. До шести вечера оставалось одиннадцать часов.