Евгений Попов – Физрук по понятиям (страница 2)

В зале заржали. Негромко, но дружно, словно по команде. Я почувствовал, как внутри закипает знакомая волна холодной ярости. Вот, значит, как. Этот щенок меня даже не боится. Он меня презирает. Он привык, что этот Вениамин — тряпка, о которую можно вытирать ноги. Ну что ж. Тряпка кончилась. Начался Крест.

Я, не говоря ни слова, двинулся к скамейке. Шаг, ещё шаг. Кроссовки Вениамина предательски скрипели по крашеному полу. Парень, заметив моё приближение, даже не пошевелился, только ухмылка стала шире. Он был уверен в своей безнаказанности. Я остановился в полуметре от него. Сверху вниз я смотреть не мог — этот кабан даже сидя был мне почти по плечо, но это не имело значения. В моём мире решали не габариты, а взгляд.

Я снял дурацкие золотистые очки, аккуратно сложил их и сунул в нагрудный карман. В зале вдруг стало подозрительно тихо. Ржание стихло, только где-то в углу скрипнул канат. Я наклонился к самому уху парня, почти касаясь губами его сальных волос.

— Слышь, черт, — сказал я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово, как гвоздь, входило ему в мозг. Голос Вениамина всё ещё был пискляв, но интонации, ритм, сама музыка угрозы — это было моё, родное, из девяностых. — Ты сейчас медленно встаёшь со скамейки. Встаёшь ровно, с ровной спиной. Потом берёшь вон тот оранжевый мяч. И начинаешь нарезать круги по залу. Двадцать кругов. Трусцой. Не останавливаясь. Не оглядываясь. Если ты остановишься или посмотришь на меня раньше, чем я разрешу, — я тебе такую физподготовку устрою, что тебя через месяц в спецназ ГРУ без экзаменов возьмут. Только до конца недели будешь кровью харкать. Ты меня понял, фраерок? Повторять не буду.

Я замолчал. Пацан замер. Его ухмылка сползла с лица. Он смотрел на меня, и в его проступало что-то новое — сначала непонимание, потом искорка страха. Он, как во сне, поднялся со скамейки. Парень был выше меня на полголовы, но сейчас казался сдувшимся воздушным шариком. Не глядя по сторонам, он наклонился, взял баскетбольный мяч и, прижимая его к груди, сделал первый неуверенный шаг по кругу.

В зале стояла мёртвая тишина. Я слышал только шарканье его кроссовок по полу и гулкий стук мяча, когда он случайно ронял его и подбирал. Девушка у шведской стенки смотрела на меня широко открытыми глазами. Парень с банкой замер, не донеся её до рта. Канатоходец наверху перестал раскачиваться.

Я выпрямился, оглядел зал и гаркнул так, что эхо заметалось под высоким потолком:

— Кла-а-асс! Строиться в одну шеренгу вдоль стены! Живо! Кому сказал — бегом!

И они побежали. Засуетились, засуетились, сталкиваясь друг с другом, роняя телефоны и банки. Тот самый парень, что висел вниз головой, чуть не сорвался с каната и теперь прыгал на одной ноге, пытаясь надеть кроссовку. В считаные секунды вдоль стены выстроилась неровная, дрожащая шеренга из двадцати четырёх пар глаз, в которых плескалась смесь страха и удивления.

Я медленно прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину, как когда-то ходили конвоиры в зоне. Останавливался возле каждого, заглядывал в лицо. Девчонки опускали глаза, парни старались смотреть прямо, но взгляды всё равно бегали. Я остановился возле того самого детины, который цедил из банки.

— Фамилия? — рявкнул я.

— Кузнецов, — пробормотал он, сглатывая.

— Выплюнь жвачку, Кузнецов. И банку в урну. В следующий раз заставлю полы в зале языком вылизывать. Понял?

— Понял, — пискнул он и метнулся к мусорному ведру.

Я вернулся к центру зала, где мой первый «клиент» уже заканчивал свой десятый круг. Он тяжело дышал, пот катился градом по его сальному лицу, но он не останавливался и не поднимал глаз. Молодец, пацан. Обучаемый.

— Значит так, — сказал я, поворачиваясь к классу. — Меня зовут… Вениамин Львович. И с сегодняшнего дня у нас будут новые правила. Первое: когда я вхожу в зал, вы стоите в строю. Второе: свои светящиеся коробочки, «мемчики» и прочую дрянь сдаёте перед уроком в ящик у входа. Третье: обращаться ко мне — на «вы» и по имени-отчеству. Четвёртое: на уроке физкультуры вы занимаетесь физкультурой, а не чёрт-те чем. Вопросы есть?

Шеренга молчала. Только Кузнецов тихо икнул, но тут же зажал рот рукой.

— Вот и славно, — я усмехнулся краем рта. — Тогда начнём с разминки. Товарищ, — я кивнул в сторону бегающего парня, — как фамилия?

— Са-вель-ев, — выдавил он между вдохами.

— Савельев, достаточно. Встать в строй. Разминку проведёшь ты. Покажи классу, как надо. Если справишься, прощу тебе твою наглую рожу. Не справишься — пойдёшь на дополнительный круг вместе со мной. А я, поверь, бегаю долго.

Савельев, шатаясь, встал впереди строя. Вид у него был жалкий, но в глазах уже горел огонёк не страха, а какого-то лихого задора. Похоже, я в нём не ошибся — крепкий орешек, только распущенный. Будет из него толк, если правильно направить.

Пока он неуверенно показывал наклоны и приседания, я отошёл к окну и выглянул на улицу. Там был двор, залитый асфальтом, припаркованные машины, которые выглядели как космические корабли по сравнению с моей старой «девяткой». По тротуару шла женщина с коляской и разговаривала по той же светящейся коробочке, прижав её плечом к уху. Значит, это не просто маленький телевизор. Это все-таки ещё и телефон. Чудеса.

Урок пролетел на удивление быстро. Савельев, к моему удовольствию, не оплошал — разминку провёл бодро, даже пытался командовать. Я добавил пару упражнений, которые помнил ещё с юношества, и гонял класс до седьмого пота. Но удивительно — никто не ныл, не жаловался, даже девчонки. Они бегали, прыгали и отжимались с каким-то странным энтузиазмом, словно впервые за долгое время на уроке физкультуры происходило что-то настоящее.

Прозвенел звонок. Я отпустил класс, и они, галдя уже по-новому, взбудораженно, высыпали в коридор. Я остался в опустевшем зале один. Бухнулся на скамейку, где недавно сидел Савельев, и уставился в одну точку.

Я, Сергей Крест, умерший под пулями в 1994 году, только что провёл урок физкультуры не пойми где. В чужом теле. С чужим именем. И, похоже, никто, кроме меня, не понимает, что мир сошёл с ума.

Я сунул руку в карман пиджака Вениамина и нащупал там такую же светящуюся коробочку. Вытащил. Она была гладкая, холодная, с чёрным экраном. В моё время портативный телефон был здоровенным «кирпичом» с антенной, который надо было таскать в сумке, а тут — помещается в ладонь, и весит как пачка сигарет. Я повертел коробочку в руках, разглядывая. Экран тут же загорелся, показав какие-то разноцветные квадратики и цифры. Часы, видимо. И дата: 14 сентября 2026 года. Тридцать два года прошло. Тридцать два года, как меня не стало. А мир, судя по этой коробочке, ушёл далеко вперёд.

Я осторожно ткнул пальцем в один из квадратиков. Экран мигнул и показал список каких-то надписей. «Пропущенные вызовы», «Сообщения», «Родительский чат», «Уведомления». Я ничего не понял, но телефон вдруг сам собой ожил и разразился резкой, противной трелью. Я вздрогнул и чуть не выронил его на пол. На экране высветилось: «Входящий: ООО „Быстроденьги“». И ниже, в скобках, приписка, видимо от Вениамина: «НЕ ОТВЕЧАТЬ!!!» (с тремя восклицательными знаками, видимо, от отчаяния).

Я, конечно, тут же нажал на зелёную трубку. Из динамика раздался бодрый, но с хорошо знакомыми мне угрожающими нотками мужской голос:

— Вениамин Львович? Вас беспокоит служба взыскания компании «Быстроденьги». У вас просрочка по займу номер пять шесть семь два три четыре составляет сорок два дня. Вы собираетесь сегодня погашать задолженность?

Я на секунду завис. Займ? Просрочка? Сорок два дня? Да за такое в моё время ноги ломали в подвале, а не по телефону звонили с вежливыми вопросами. Я откашлялся и рявкнул в трубку:

— Слышь, фраер! Ты кому это угрожаешь? Ты меня знаешь? Я таких, как ты, в девяносто третьем…

В трубке повисла короткая пауза. Потом голос, уже без прежней бодрости, но с металлическими нотками, произнёс:

— Вениамин Львович, я вынужден предупредить, что разговор записывается. Вы сейчас угрожаете сотруднику финансовой организации. Это может быть квалифицировано как…

Я опомнился. Чёрт. Вениамин — не Крест. У него нет братвы за спиной в виде «крыши». У него есть только долги и коллекторы, которые звонят по этим чёртовым коробочкам. Я выдохнул и сказал максимально спокойно, хотя внутри всё клокотало:

— Нет, не угрожаю. Деньги будут. Перезвоните через неделю.

И сбросил. Посмотрел на телефон как на ядовитую змею. Значит, Веня ещё и в долгах как в шелках. Прекрасно. Просто прекрасно. Интересно, что ещё он успел натворить в этой жизни? И где он вообще живёт? Я ведь даже адреса своего нового не знаю. В карманах — полупустой бумажник, ключи, этот проклятый телефон да смятая салфетка.

Я снова уставился на экран. Там мигал значок с изображением конверта и надписью «Родительский чат: 47 новых сообщений». Я уже хотел ткнуть в него пальцем, чтобы посмотреть, но телефон опять завибрировал и запел. На этот раз мелодия была другая — какая-то дурацкая, с восточными мотивами. На экране высветилось: «Доставка Суши-Хаус» . Тыкнул: «Ваш заказ №445 передан курьеру. Ожидайте через 10 минут. Спасибо, что выбрали нас!».

Я уставился на экран. «Суши-хаус»? Это что ещё за бордель такой? И почему он «хаус»? Дом, что ли? Дом суши? Суша — это вроде земля без воды. Дом земли? Чушь какая-то. Может, это какой-то новый вид продуктового магазина? Или ресторан? В моё время рестораны назывались просто — «Волна», «Берёзка», «Русь». А тут — «Суши-хаус». Абсурд.