Евгений Попов – Физрук по понятиям (страница 1)

Физрук по понятиям

Глава 1

Сознание возвращалось рывками — точно так же выныриваешь из ледяной воды, когда лёгкие уже горят огнём, а перед глазами пляшут багровые круги. Последнее, что я помнил оттуда , — это грохот выстрела, грязный асфальт, в который я впечатался щекой, и крик Лёхи Косого: «Крест, падай, сука!». Кричал он уже поздно. Пуля вошла под левую лопатку и застряла где-то внутри, превратив меня, Сергея Ивановича Крестова по кличке Крест, из живого мужика тридцати с хвостиком лет в остывающее мясо. Это был август девяносто четвёртого…

А теперь я лежал на чём-то жёстком, тело ломило и в правую ноздрю мне нагло лезла пылинка. Я хотел смахнуть её привычным движением — но рука не послушалась. Вместо резкого взмаха вышло какое-то вялое трепыхание, словно я не руку поднял, а лапку дохлого воробья.

Я открыл глаза.

Потолок. Обычный бетонный потолок, крашенный в белый цвет, но уже облупившийся, с трещиной, бегущей от угла к центру. Где я? В больнице? Нет, больничные палаты я знал хорошо, пришлось повидать всяких — шрамов на моем теле было предостаточно. Я скосил взгляд. Рядом стоял стол, заваленный какими-то папками и журналами. На стене висел выцветший плакат с каким-то улыбающимся лыжником в смешной шапке с помпоном. Твою мать, где я?

Я попытался сесть, и тело снова подвело. Оно было чужое. Двигалось не так, как должно. Моё тело было мощным, битым жизнью и уличными драками, с наколками на костяшках и шрамами на рёбрах. А это… Я с трудом поднял руку и уставился на неё. Тонкая, бледная, с длинными пальцами пианиста и чистыми, ухоженными ногтями. На запястье болтался какой-то плетёный браслетик из цветных ниток, какие носят хиппи или малолетние дурочки. Меня замутило. Я не мог понять, сплю я, брежу в предсмертной агонии или действительно попал в какой-то дурной сон.

— Вениамин Львович! — раздался над ухом визгливый, женский голос. — Вы опять спите на рабочем месте⁈ Это неслыханно!

Я повернул голову на звук. Надо мной нависала тётка неопределённого возраста — от сорока до шестидесяти, с жидким пучком волос на затылке, стянутым так туго, что уголки глаз у неё приподнялись, как у китайца. Одета в серый мышиный костюм, на груди болтаются бусы из крупного янтаря. Губы поджаты в тонкую нитку, глаза сверлят меня с праведным гневом. Типичная церберша из тех, что сидят на входах в казённые учреждения и питаются душами посетителей.

— Кто такая? — хрипло спросил я, облизывая пересохшие губы. Голос тоже был чужой — тонкий, какой-то интеллигентский, с противными писклявыми нотками.

Тётка отшатнулась, будто я на неё плюнул.

— Вы что, Вениамин Львович, меня не узнаёте? Это я, Тамара Петровна, завуч! — в её голосе звенело искреннее возмущение. — Вы в своём уме? От вас разит… Да на вас лица нет! Вы что, опять с похмелья⁈ Я вызову полицию!

Вениамин Львович . Слова резанули по мозгам ржавой бритвой. Какой, к лешему, Вениамин Львович? Я — Сергей Крест, держатель общака с трёх вокзалов. Меня знали в лицо и боялись в тёмных переулках от Люблино до Бирюлёво. А эта мышь в сером называет меня каким-то… Вениамином? Стоп… Полиция⁈ Я в Европе или Америке?.. Леха Косой вывез меня раненного, чтобы не нашли и не добили те гады?

Я с трудом поднялся на ноги, ухватившись за край стола. В глазах потемнело от резкого движения. Тётка — Тамара Петровна — попятилась к двери, но не ушла, замерла, как кобра перед броском.

— Тамара Петровна, — процедил я, пытаясь придать своему новому голосу хоть немного привычной стали. Получалось плохо, но интонации всё же пробивались сквозь чужую глотку. — Не надо полиции. Я… Прилёг на минутку. Голова закружилась. Давление, наверное.

Она подозрительно сощурилась, но тон немного сбавила.

— Давление у него, — фыркнула она. — Скажите спасибо, что я вас прикрываю перед директором. У вас через пять минут урок в девятом «Б»! Приведите себя в порядок, Вениамин Львович. И чтобы я больше не видела вас спящим в тренерской! Это школа, а не ночлежка.

Она резко развернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка. Я остался стоять посреди комнатушки, которая, как я теперь понял, была кабинетом физрука. Вдоль стен — стеллажи со старыми мячами, скакалками, какими-то обручами. В углу — сломанная лыжа. На стене — выцветшие портреты каких-то спортсменов, лица не знакомы… А я — в чужом теле, в чужой одежде (какой-то дурацкий спортивный костюм болотного цвета с вытянутыми коленками), с чужим именем.

Подошёл к мутному зеркалу, висевшему на внутренней стороне дверцы шкафа. Из отражения на меня смотрел мужик лет до тридцати, с жидкими светлыми волосами, зачёсанными на пробор, маленькими бегающими глазками и неуверенным, словно вечно извиняющимся выражением лица. На носу — очки в тонкой золотистой оправе. Я машинально сдёрнул их и посмотрел на мир своими новыми глазами. Мир расплылся в мутное пятно. Чёрт. Пришлось надеть обратно. Я сжал кулак и посмотрел на него в зеркале. Даже сжатый изо всех сил, он выглядел как кулак ребёнка — ни шрамов, ни сбитых костяшек. Что за чертовщина?

Ладно. В девяностые я и не из таких передряг вылезал. Если меня занесло в чужое тело, значит, так тому и быть. Сейчас главное — не сдохнуть с голоду, не вылететь с этой работы (кем бы ни был этот Вениамин, он, видимо, учитель), и понять, что это за мир вокруг. Я одёрнул дурацкую кофту от спортивного костюма и вышел в коридор.

Школа встретила меня гулом. Где-то звенел звонок — резкий, электрический, совсем не похожий на старый механический дребезг из моего детства. Коридор был залит ярким неестественным светом ламп, и по нему сновали дети. Сразу бросилось в глаза: они все были какие-то… другие. Не та шпана, что росла в моём дворе. У нас в четырнадцать лет пацаны уже знали, что такое работа на заводе, или шустрили на рынке, таская коробки. У них были жёсткие взгляды и руки в цыпках. А эти — чистенькие, гладкие, одетые кто во что горазд. Никакой формы, просто джинсы, футболки с непонятными надписями на английском, хотя язык я в юношестве учил, готовился к спартакиаде… Но главное — почти у каждого в руках была какая-то светящаяся коробочка.

Я пригляделся к одной девчонке, что стояла у подоконника. В руках у неё был плоский прямоугольник размером с ладонь, который светился картинками. Она водила по нему пальцем, и картинки менялись. Я замер, как вкопанный. Что за хрень? Миниатюрный телевизор? Но он же плоский, как картонка, и без антенны! Она поднесла его к уху и заговорила:

— Да, мам, я после уроков. В Диди посидим с девчонками.

С кем посидим? В каком «Диди»? Я смотрел на неё, как баран на новые ворота. Девчонка, заметив мой пристальный взгляд, фыркнула, закатила глаза и отвернулась, продолжая водить пальцем по светящейся штуковине. Похоже, я выглядел как полный идиот. Вениамин Львович, судя по всему, и был тем ещё чудиком, так что мой остолбеневший вид никого не удивил.

Я двинулся дальше, провожая взглядом других детей. Они не общались друг с другом, как это было в моё время. Не толкались, не орали, не ржали на весь коридор. Они стояли кучками, уткнувшись в эти светящиеся коробочки, и только изредка перебрасывались парой слов. Двое пацанов сидели на корточках у стены и, вместо того чтобы играть во что-нибудь или просто лупить друг друга, тоже молча тыкали пальцами в экраны. Один сказал другому:

— Глянь, мемчик.

— Угар, — ответил второй, даже не улыбнувшись.

Я ничего не понял. Мемчик? Это что, новое ругательство? Ладно, буду разбираться по ходу дела. Пока что нужно было найти этот чёртов 9 «Б» и пережить урок. Я вспомнил, что я вроде как физрук. Что физруки делают на уроках? Мяч дают, и пусть бегают. Может, и здесь так сойдёт. Главное — не подавать виду, что я не понимаю, куда попал.

Дверь в спортзал была приоткрыта. Оттуда доносился гвалт, который показался мне родным и знакомым. Хоть что-то не изменилось за эти годы — дети, предоставленные сами себе, всегда орут и бесятся. Я толкнул дверь ногой (привычка, от которой, видимо, не избавиться) и вошёл.

Картина, открывшаяся мне, была знакома, но с поправками на это странное время. Человек двадцать пять оболтусов. Кто-то сидел на матах, свесив ноги. Кто-то висел на канате вниз головой, демонстрируя чудеса эквилибристики и отсутствие страха свернуть шею. В углу, прямо на гимнастическом коне, сидел здоровенный детина и лениво цедил какую-то жидкость из жестяной банки. Ещё одна пара — парень с девушкой — стояли в обнимку у шведской стенки, не обращая внимания на окружающих. Девушка, заметив меня, нехотя отстранилась и поправила короткую юбку. Имён я не знал, лиц не помнил. Вениаминово сознание, если от него что-то и осталось, молчало, как партизан на допросе.

И только один, самый крупный парень с сальными волосами, развалился на скамейке, широко расставив ноги, и лениво вертел в руках всё ту же светящуюся коробочку. Он поднял на меня глаза, наглые, пустые, и громко, так, чтобы слышал весь зал, произнёс:

— О, Коробков припёрся. Чё, Веня, опять мультики про здоровый образ жизни включать будешь? Иди проспись, алкашня. Дай людям отдохнуть.