Евгений Плотников – Урбанизация. Часть романа «Дым из трубы дома на улице Дачной» (страница 14)

– Пошел вон отсюда!

Так они и жили. Он видел ее, она знала, что он ее видел. Паша старался всячески избегать встречи с Селедкой. Завидев Владлену Всеволодовну он или отворачивался, или заходил в класс, или вовсе уходил на другой этаж – Селедка ведь могла в класс зайти. Завуч же ходила как ни в чем не бывало, ступала уверенно, зыркая глазами по сторонам. Продолжалось это недолго, на следующий год, окончив первую четверть пятого класса, семья Паши переехала в другой микрорайон, на Зелёнку, и Паша, естественно, сменил школу.

Единственное, о чем Павел Семенович жалел, начиная со зрелого возраста и до конца дней, рассказывая Гене случай из своего детства, так это о том, что в тот день вместо Селедки над унитазом не сидела, раздвинув ноги, молодая англичанка, стройная миловидная блондинка, недавно пришедшая в школу после института. Но ничего не поделаешь, не везет, так не везет.

Тренировать нужно все, в том числе и память. Кто во втором классе не заучивал наизусть стихи? Наверное, все учили, кто ходил в школу, не считая детей, выросших в лесу и воспитанных дикими животными. Во втором классе, кстати, заучивали наизусть не только стихи, но и таблицу умножения. Да, знать наизусть таблицу умножения необходимо, это пригодится в жизни, а стихи для души. Помните стихотворение про многострадальную ласточку? «Травка зеленеет, солнышко блестит; ласточка с весною в сени к нам летит». Вот это вот стихотворение Алексея Николаевича Плещеева под авторским названием «Сельская песня» Пузикова и задала выучить к следующему уроку.

– Я сразу, как она начнет вызывать, руку подыму, – объяснял Паша сидящему на стуле у входной двери Сереже. – Щас выучу хорошо, выйду первый, прочитаю и все. А то сиди и боись, когда там тебя вызовут. Если сам первый выйдешь – точно хорошую оценку поставят, даже если не пятерку – четверку точно поставят. Ты сиди, смотри, а я читать буду.

Для убедительности, моделируя будущую ситуацию на уроке, Паша взгромоздился на стул, начал:

– Травка зеленеет, солнышко блестит; ласточка с весною в сени к нам летит. С нею солнце краше и весна милей… Прощ… е…

В середине стихотворения Паша сбился, прыгнул со стула на диван, лег на спину, задергал ногами. Это такая реакция на неудачу, что-то вроде самокритики. Ритуал прыжков со стула на диван проделывался каждый раз по завершении очередного устремления прочитать наизусть поэтическое произведение без каких-либо сбоев. Что ни говори, Паша решил пойти трудным, но в то же время легким путем: трудным – это значит хорошо выучить стихотворение, а легким – выйти первым, благодаря чему получить заслуженный, как ему казалось, бонус.

Только после шестой попытки стишок про ласточку дочитывался до конца, минуя всяческие заминки. Полдела сделано: стихотворение запомнилось. Теперь следовало добиться свободного его декларирования уже без опаски на сбивчивость, или, как говорила Пузикова, прочитать наизусть с выражением.

– Дам тебе я зерен, а ты песню спой, что из стран далеких принесла с собой… Ну как? – спрашивал Паша, прыгая на диван, ложась на спину и подскакивая, отталкиваясь ногами.

– Да чё-то как-то не так, – не унимался Сережа.

Паша шел на еще один заход, еще на один, а Сережа продолжал изображать театрального режиссера. Терпение все же не безгранично, все когда-нибудь заканчивается; Паша совместил функции актера и директора в их импровизированном театре, урезонив друга: «Хватит. И так сойдет».

На уроке, как только Пузикова объявила о проверке домашнего задания, то есть чтения выученных наизусть стихов, Паша резко вытянул вверх руку. Не поднял, держа локоть на парте, а именно вытянул руку вверх, Пузикова даже вздрогнула от неожиданности.

– Чего тебе?

Паша смутился. Какая-то глупая – чего тебе. Не знаю, чего. А чего ты хочешь? Своим бестолковым вопросом Пузикова изначально сбила весь настрой, но раз сделал шаг, надо идти вперед:

– Стихи читать.

Лидия Игнатьевна оторопела, как будто Паша вмешался и грубо нарушил некие планы учителя.

– Ну хорошо, иди.

Если сразу не заладилось, считай все, можно сливать воду. Стихи-то Паша прочитал. Два раза споткнулся – забыл слова, расстроился. Главное, дома-то тараторил без заминки. Вместо ожидаемой похвалы Пузикова выплеснула на Пашу море критики: неспособен запомнить слова небольшого текста, в голосе не звучали нотки радости, которые должны ощущаться при чтении излучающего позитив знаменитого стихотворения, повествующего о первых днях наступившей весны.

Ну и зачем нужны эти стихи? Нормально нельзя сказать: наступила весна, трава зазеленела, прилетели ласточки. Напридумывают бог знает что, а ты потом сиди и заучивай. Ладно если бы просто заучивать, так тебе еще и попадает, оказывается у тебя в голосе не звучат нотки радости. Ах извините пожалуйста! Или еще спрашивают: «А что автор этим хотел сказать? Наверное, он хотел сделать революцию». Да ничего он не хотел сказать, кроме того, что сказал; шел себе, настроение хорошее, на ум ему навеяло, он записал, чтоб людей порадовать, а всякие Пузиковы начинают фантазировать. Автор, скорее всего, сам бы очень удивился, узнай он о том, что хотел сказать своим произведением. Вот оказывается, что я хотел сказать! А я-то не знал. Кстати, а чего это ласточки разлетались? Переловить их всех, как китайцы воробьев3, чтоб не летали.

Испытывающий неловкость Паша стоял перед классом, пока Пузикова его отчитывала. Похоже, она еще больше заводилась пока читала мораль о недостойном поведении человека, неспособного правильно воспроизвести три четверостишья, содержащих в себе восемь строф по четыре строки в каждой. Не с той ноги встала, должно быть, или, как говорит папа, «мужик ее не отодрал». Теперь Паша понял значение папиных слов. Лучше бы отодрал. С другой стороны, не будешь ведь спрашивать перед тем как выйти к доске, отодрал тебя мужик ночью или нет. Пузикова, овца, влепила Паше тройку, по ее словам, это еще она проявила снисхождение. Сережа Карыпов сидел и ехидно улыбался.

В другой раз задали учить басню Крылова «Слон и моська». Паша, само собой, первым выходить не захотел, что он дурак, что ли, вдруг мужик у Пузиковой дома не ночевал, опять она на Паше зло срывать будет. Басню читал Максим Шилоносов, читал медленно, чтоб не сбиться и было время вспомнить последующие слова, при этом выдавая свою тягомотину, яко бы, за чтение с выражением.

– По… улицам… слона… водили, … как видно… напоказ…

Пузикова повелась на хитрость Максима, просто млела от его нудятины, сверкая овечьими зубами; надо полагать, в голове Лидии Игнатьевны ямб с хореем слились в каком-то невероятном экстазе, и от их союза рождались звуки изумительной какофонии. Пузиковой так понравилась декламация басни в исполнении Максима Шилоносова, что на уроке рисования, когда ученикам было предложено изобразить на бумаге какой-либо сюжет из аполога4 Ивана Андреевича Крылова про слона и моську, то эта дочь овечьего сына, Пузикова, попросила Дырокола вначале еще раз прочитать байку о непростых взаимоотношениях великана саванны и маленькой дворняги. Максим вышел к доске и затянул свою длинную песню:

– Известно, … что… слоны… в диковинку… у нас – … так за… слоном… толпы… зевак… ходили.

Ребятам быстро наскучило слушать бесконечную нудь Максима Шилоносова, им хотелось быстрей приступить к выполнению задания, на Максима никто давно не обращал никакого внимания, все переговаривались между собой, подсматривали друг у друга, в общем, были погружены в творческий процесс. Максиму и самому уже надоело, но ускоряться он почему-то не хотел, еле-еле дотерпел до конца:

– «Ай, … моська! … знать… она сильна, … что лает… на слона!», – одновременно со словом «слона» Дырокол сорвался с места и побежал к своей парте.

Какой новый интересный предмет появился во втором классе? Природоведение. Иногда занятия проводились на свежем воздухе, иногда после уроков организовывали походы в лесопарковые полосы: в микрорайон Авиагородок за улицей Дорожной и в микрорайон Балатово. В Балатовском парке много белок, ребята брали с собой орехи, угощали симпатичных зверьков с длинным пушистым хвостом, длинными, торчащими вверх ушами, заканчивающимися пушистыми кисточками. Белки людей не боялись, забирались прямо на ладонь вытянутой руки, где находилось приготовленное для них угощение. Один раз Ленка Останина даже заплакала – белка грызла орех у нее на руке, а держать вытянутую руку Ленка устала.

На одном из первых уроков по природоведению, когда занятия проходили не на свежем воздухе, а в классе, Лидия Игнатьевна поинтересовалась:

– Вы любите природу?

Паша возьми, да и выкрикни громче всех:

– Да-а-а.

А что? Паша действительно любил природу, она ему всегда нравилась. Пузикова обрадовалась, расплылась в улыбке, обнажив зубы:

– Паша, а ты хочешь вести журнал природы?

– Нет.

Губы Пузиковой сомкнулись, улыбка пропала, учительница с сочувствием, даже с жалостью посмотрела на Пашу, как на какого-то калеку или морального урода. Вести журнал вызвалась Надька Подковыркина.

Лидия Игнатьевна продолжила урок, на сей раз она решила выяснить, как ученики второго «Г» класса подкармливают птиц: ставят кормушки или выносят корм на улицу? Искра Каменских первая сказала, что у нее кормушка, Пузикова оскалила в улыбке зубы; вслед за Искрой еще несколько ребят заявили о наличии у них кормушек; Самсон и Фарит к великому разочарованию Лидии Игнатьевны, оказывается, выносят корм на улицу. Неувязочка получается, чтобы Самсон что-то куда-то выносил – это вряд ли, а Фарит точно ничего никуда не выносил.