Евгений Плотников – Урбанизация. Часть романа «Дым из трубы дома на улице Дачной» (страница 13)
Ленку Останину поздравил Сережа Карыпов. Вот повезло чудику. Подарок Сережа сделал своими руками, какую-то коробочку соорудил, что-то положил внутрь, наверное, чтоб не так убого выглядело. Да фигня какая-то. Ленка сияла, как начищенный медный самовар. Она сразу попыталась коробочку открыть, но у нее не получилось. И не удивительно, нашелся тоже, мастер на все руки. Сережа подошел, помог, ласково так, улыбаясь, подсказал: «Тут вот так надо», Самоделкин.
Еще у них в классе была Верка Урванцева, по сравнению с Оксаной Грицив ничего особенного: худая, прямые темно-русые волосы до плеч, единственное ее преимущество – высокая. На ритмике, это такой предмет в начальных классах, Пашу всегда ставили с Веркой, вместе они составляли танцевальную пару. Верка часто выражала недовольство, будто бы Паша плохой партнер, совершенно не реагирует на нее в танце, что у него нет чувства ритма. Как-то даже заявила: «Лучше я буду стоять в паре с маленьким, только бы он хорошо ее воспринимал как партнера», танцевального, разумеется. И показывает на Толика Студебекера. Да и пожалуйста, ну и стой с ним, пусть он тебе в пуп дышит.
Занятия по ритмике проходили в коридоре школы, вернее в вестибюле, где коридор образовывал подобие зала для нахождения учеников во время отдыха на перемене. Самые способные танцевальные пары, собранные из разных классов, а Паша с Веркой всегда входили в их число, иногда принимали участие в каких-нибудь торжественных мероприятиях. Однажды пригласили в дом культуры выступить перед участниками профсоюзного собрания, естественно, вечером, то есть по окончании трудового дня этих бедолаг, либо незадолго до окончания. Собрание затянулось, наверное, накопилось много нерешенных вопросов, а детей привезли так же как участников собрания, к началу мероприятия, еще и с последних уроков сняли; в данном случае надо поблагодарить организаторов, хорошо, что привезли, а не заставили зимой идти пешком. Обратно, в дополнении к сказанному, тоже вернули в школу транспортом прямо в руки взволнованным родителям.
Увеселительную часть запланировали к концу профсоюзной конференции, поэтому дети рассредоточились по дому культуры в поисках развлечений. В одной из комнат за деревянными ограждениями батарей отопления нашлось множество плакатов на тему ядерной войны, последствий ядерного взрыва, протекания лучевой болезни и все в таком духе. На Пашу данная информация подействовала ошеломляюще. И так все устали за время ожидания, а тут все это, весь негатив, мир на грани. Кстати, само по себе лазание за декоративными экранами для радиаторов доставляло огромное удовольствие, ребята собрали на себя всю пыль и к началу выступления выглядели не только уставшими, но и перепачканными с головы до ног.
Надо сказать, участники заседания выглядели не менее уставшими – мрачные лица, расстегнутая верхняя одежда, вспотевшие тела, долгое время находившиеся в натопленном помещении; казалось, людям было уже все равно, что происходит на сцене. Дети танцевали по кругу против часовой стрелки. Верка находится с правой стороны, Паша сосредоточен, движения четкие, спина прямая, ноги прекрасно работают несмотря на грязные от собранной пыли брюки; удалились в глубину сцены, Верка шипит в ухо: «Ты меня близко подвел к краю, я чуть не упала со цены». Умеет ведь настроение испортить.
Во дворе Паша нравился Назирке Губайдуллиной, пухленькой чернявой кареглазой девочке; длинные волосы заплетены в косу, на щеках едва заметные веснушки. Назирка улыбалась, заглядывая Паше в глаза, когда они качались на качелях; Паша стоял на подвешенном к перекладине сиденье, согнув ноги в коленях, Назирка сидела лицом к нему. В тот весенний вечер она подарила Паше складной перочинный ножик с несколькими лезвиями, не новый, но все равно приятно. Паша учился тогда в четвертом классе, а Назирка была на год его младше.
Ножик в школе у Паши отобрал Боб. Точнее, Боб отобрал ножик не именно у Паши, а у пацана из другого класса, Паша даже не знал его имени. На перемене ребята вышли на школьный двор, пацан, увидев у Паши ножик, попросил попользоваться, Паша одолжил на время; пацан подошел к березе и Пашиным ножом ковырял ствол в надежде получить березовый сок. За этим занятием пацана застал преподаватель физкультуры Борис Гаврилович Сапегин, которого за глаза все называли Боб. Пацан пояснил, что нож не его и показал в сторону Паши.
– Себе здесь пореж, – обратился Боб к Паше, показывая лезвием ножа на свою ладонь, сложил лезвие и с ножом ушел.
С Пашиным ножом. Боб не являлся преподавателем физкультуры в четвертых классах, где учился Паша, он преподавал в старших, а в младших преподавателем считался Сабиров Александр Рифович. История с перочинным ножиком, подаренным Назиркой и отобранным Бобом, стала последним случаем, когда Паша не ответил, больше спуску он никому не давал. И меньше тоже.
Класс, в котором преподавала Пузикова, называли «пузики». В основном так говорили в преподавательской среде, ну и сама Пузикова, часто произносившая фразу «мои пузики» при упоминании учеников ее класса, считая, по всей вероятности, что слово «пузики» звучит как-то ласково и отдает какой-то отеческой добротой. Мало того, что класс «Г» с придуманной расшифровкой «гангстеры», так еще и «пузики». Не очень-то хотелось быть чьим-то пузиком.
За долгие годы работы в школе Пузикова выпустила много учеников, наверняка кто-то из них стал достойным человеком, чего-то достиг в жизни. Может быть, кто-то из «пузиков» стал летчиком, инженером или музыкантом. Из того состава класса, в котором у Паши началась его школьная жизнь, в люди вышел лишь Толик Студебекер. Не просто вышел, а сумел там задержаться; начал с ученика токаря, дошел до заместителя Генерального конструктора, но там он, разумеется, перестал быть Толиком Студебекером, превратившись в Анатолия Иосифовича Земельмана, в то же время оставаясь простым, справедливым, понимающим рабочих людей человеком.
Сложно понять по какому принципу в школе номер три давались прозвища. Иногда, вроде бы, все понятно: или методом от противного, то есть «маленький – большой», например, Толик Студебекер; или из-за ошибки преподавателя, неправильно произнесшей фамилию, например, «Ревенок – Плакса»; от имени – Борис, значит Боб. Бывает, что по-другому никак и не назвать, возьмите хотя бы Максима Шилоносова. Какое еще прозвище кроме Дырокол можно придумать? Такой псевдоним сам просится на язык. Представьте: вы забыли фамилию Шилоносов, но помните примерно, что она представляет собой предмет, которым что-то протыкают, а вам необходимо срочно назвать человека. Вы говорите, указывая в его сторону: «Вон тот, э-э-м…, который…» Понятно?
Но иногда совершенно ничего не понятно. Вот завуч в школе звалась Селедкой, а фамилия у нее была другая, совсем даже не селедочная – Владыкина, но почему-то ее звали Селедкой. Так завуч и выглядела не по селедочному: лет за сорок, среднего роста, располневшая, широкобедрая, черные прямые волосы до плеч, толстые щеки, глаза на выкате, маленький нос – типичная вотячка. Владыкина больше напоминала бычка, чем селедку, или толстолобика. Между прочим, фамилия с ее внешностью также мало сочеталась, более всего ей соответствовала какая-то простая фамилия, скажем, Лепешкина или Шкуродерова. С именем и отчеством завучу тоже не повезло, кроме того, что между именем и отчеством не наблюдалось фонетической гармонии, так имя и отчество ко всему прочему плохо подходили к фамилии в плане дикции, если сомневаетесь, то попробуйте сказать: Владлена Всеволодовна Владыкина. Язык можно сломать. Додумался же кто-то назвать мальчика Всеволод Владыкин. А представьте, что Владлена Всеволодовна Владыкина будет произносить заика, ему можно только посочувствовать.
У Паши с Селедкой, то есть с Владленой Всеволодовной, сложились интимные отношения. Виной всему Ленка Останина – подошла на перемене, ударила Пашу портфелем по голове и побежала. Паша – за ней. Ленка забежала в женский туалет и спряталась за дверь, а когда Паша, не зная об этом, пробежал дальше, Ленка выбежала обратно. В поисках обидчицы Паша миновал отделение, где располагались умывальники, и вбежал в самую дальнюю часть туалетной комнаты с установленными напольными унитазами; над одной из трех чаш Генуя, над той, что посередине, на корточках, раздвинув ноги, сидела Селедка. Паша растерялся, стоял и молча смотрел прямо перед собой в то самое место.
Селедка, продолжала свои дела, совершенно не обращая никакого внимания на Пашу; Владлена Всеволодовна издавала натужные звуки, даже с каким-то наслаждением кожилилась, вслед за этим облегченно выдыхала. Оторопевший Паша пялился на гениталии завуча: сквозь длинные прямые густые черные волосы выступали бордово-коричневые мясистые малые половые губы, они болтались ниже уровня покрытых растительностью больших половых губ и выглядели довольно внушительно.
Паша смотрел почти не мигая, он не знал, что делать в подобной ситуации, уйти вроде как нельзя, заведующая учебной частью, так смачно справлявшая нужду, его не отпускала. Из оцепенения Пашу могла вывести только Селедка, что она в конце концов и сделала после немного затянувшейся паузы: