Евгений Плотников – Урбанизация. Часть романа «Дым из трубы дома на улице Дачной» (страница 11)

– Ах ты паршивец! Ты что сделал?! Засранец ты маленький!

Паша встал, натянул штаны; после облегчения во всем теле его лицо посветлело:

– Бумагу не надо. У меня дизентерия.

Как же медсестра хотела ударить по этой маленькой наглой рыжей физиономии! Но нельзя. Ребенок. А дети – цветы жизни. Цветы цветами, только убирать Пашины экскременты в виде кала все же пришлось. Во время тихого часа, когда все нормальные дети отдыхали, лежа в кроватях, Паша сидел в цинковом тазике с теплой водой. Нянечка посадила, чтобы мыл свою… В общем то место, которым Паша испортил медперсоналу настроение. Кстати, трусы нянечка постирала, при выписке из больницы их передали Пашиной маме; мама заслуг медиков не оценила, трусы выбросила. Что интересно, платье Хафизе Каяевой не отдали, а постиранные в хлорке трусы бережно вернули, даже в бумажный пакетик положили. Определенно платье себе забрали.

Надо заметить, что в палате в качестве пациентов находились не только дети младшего возраста, но и половозрелые подростки, заигрывающие с молоденькими медсестрами. Те, соответственно, принимали ухаживания. Несложно предположить, кто занимал в палате лидирующие позиции. «Шишку держал» высокий для своего возраста, физически развитый, достаточно симпатичный, светловолосый, сероглазый Илья Щелконогов, это как раз тот, который глядя на сидящего в тазу Пашу заявил, что давно чувствовал исходящий от Паши запах. Что ты чувствовал, что ты чувствовал! На грудь медсестер ты смотрел. Чувствовал он. Ага. Они халат специально на верхние пуговицы не застегивали.

Через какое-то время Паша в палате освоился. Оказывается, в стационаре бывают и приятные моменты, например, можно не лежать в кровати во время тихого часа, если проснулся раньше. Однажды в один из таких моментов, когда несколько пациентов встали, оделись, заправили койки и мирно прохаживались среди спящих товарищей, медсестра принесла трехлитровую банку сиропа шиповника и по доброте душевной, наливая сироп в столовую ложку, угощала тех, кто не спал; сказала, что каждый день будут давать строго столовую ложку приготовленного из шиповника густого напитка. Правда, медсестра тут же свое обещание нарушила, Паша заметил, как те, кто понаглее просили добавки, и медсестра им не отказывала. Паша, несмотря на то, что сироп ему понравился, просить дополнительную порцию не стал, хотел продлить удовольствие, чтоб каждый день вкушать понемногу и не надоедало.

После тихого часа сироп давали всем пациентам. Егорка Елшин думал, что микстура горькая и не вкусная, зажмурился и сразу запил водой. Глупый, что с него взять. Когда подтянулась после дневного сна банда во главе с Ильей Щелконоговым, они, распробовав сироп, до конца дня банку опустошили. Паше пожалел, что не попросил еще хотя бы одну ложку. Пришлось усвоить новый урок: если с Небес падает манна – бери, а то Небеса могут закрыться. А потому что не надо мухов ротом ловить.

Парням, естественно, торчать в замкнутом пространстве без дела быстро наскучило. Если младшие могли рисовать, раскрашивать картинки или строить домики из кубиков, то большие мальчишки придумали занятие поинтеллектуальнее, как им казалось: брали полотенца, а белые вафельные полотенца полагались каждому пациенту, на одном конце завязывали узел, таким образом получалось нечто вроде кистеня. Парни ходили по палате с импровизированными кистенями и колотили по всему, что попадалось под руку. Илья Щелконогов разбил даже выключатель освещения в палате. Само собой, никакого нагоняя со стороны персонала Илья не понес, его всего лишь пожурили. Конечно же, метросексуал!

Когда мысль работает в одном направлении, на сей раз осуществляя поиск объекта для применения кистеня, она неизбежно должна к чему-то привести. И она привела. В конечном итоге парни додумались до создания камеры смерти. Для этой цели использовали туалетную комнату: заводили по очереди мальчиков младшего возраста и дубасили полотенцами с завязанными узлами на конце, при этом еще открывали окно. Делалось подобное вовсе не для понижения температуры окружающей среды с целью придания камере смерти наиболее реалистичного характера, а для зрителей. Дело в том, что снаружи к окну приходили друзья находящихся в палате подростков, смотрели как лупили малышню и смеялись. Все прошли через камеру смерти. Паша тоже прошел. Конечно, было обидно. Не больно, а именно обидно. Полотенца, хоть и с завязанными узлами на конце, особой боли не причиняли. Но вот когда тебя несколько человек колошматят, а другие смотрят, да к тому же смеются, это Паша запомнил. Осмыслил и запомнил. И в будущем постарался в такого рода ситуациях не оказываться.

На следующий год Паша пошел в школу. Трехэтажное здание оранжево-розового цвета школы номер три находилось неподалеку, на улице Карпинского. Здание выглядело помпезно: на широком крыльце парадного входа по бокам установлены два больших шара, на фронтоне красовался прямоугольный с вертикально-горизонтальными скосами по углам и полукругом в нижней части щит, в котором столбиком написаны слова: «УЧИТЬСЯ УЧИТЬСЯ И УЧИТЬСЯ ЛЕНИН». Архитектурно школа сочеталась с двухэтажными жилыми домами, расположенными ниже по улице напротив дома, где жил Паша.

Обычное утро, необычный день, серый новенький костюм, за спиной ранец, в руках цветы, сбоку Сережа Карыпов в таком же облачении и с цветами, радостные родители, куда без них. Интересно, кто больше ощущал праздник – родители или Сережа с Пашей? Впрочем, Сереже процедура перехода из детского сада в школу явно нравилась – улыбка на лице, сам аж светится весь; Паша относился к происходящему как-то скептически: торжественное построение, напутственные речи, бряцание колокольчика его не очень впечатляли. В садике-то, по крайней мере, все было привычно, а здесь еще неизвестно, что там впереди.

Из всех первых классов Паша с Сережей попали в класс с буквой «Г». Вот видите? Стоишь во дворе школы на праздничной линейке, улыбаешься как дурак, а тебя в класс с буквой «Г». Учительница тоже попалась с каким-то странно-непонятным сочетанием имени, отчества и фамилии – Лидия Игнатьевна Пузикова. Паша никак не мог понять: если она Игнатьевна, тогда как же звали ее отца? Игнатьев? Игнатович? Игнатов? Игнатьий? Как ни старался Паша разобраться, так и не смог; сбивало с толку еще одно обстоятельство – дело в том, что в Перми есть улица Братьев Игнатовых. Стало еще запутаннее. Пришлось прибегнуть к помощи мамы, оказалось все просто: Игнат. Кто бы мог подумать. Раньше Паша не встречал такого имени.

Сама Лидия Игнатьевна Пузикова напоминала Паше овцу: невысокая худощавая женщина лет пятидесяти, смуглая, черные кудрявые волосы – до плеч, не ниже, – нос длинный с горбинкой, подбородок маленький, на уровне основания носа и выдающаяся вперед челюсть с крупными зубами. Еще имя Игнат ассоциировалось у Паши с чем-то овечьим: Игнат – ягнята. Когда Пузикова улыбалась, обнажая зубы, на скулах появлялись горизонтальные полукруглые морщины. Ей бы рога – натуральная овца. Можно в фильме сниматься без всякого грима, играть овцу.

В помещении класса Паша с Сережей Карыповым заняли вторую парту в третьем ряду возле окна. Третий ряд – это если считать от входной двери, а если по графику дежурств, то ряд получался первым, с правой стороны от сидящей лицом к классу учительницы. Лидия Игнатьевна начала первый урок со знакомства, зачитывала список учеников:

– Аманиязов Рафиль.

Рафиль встал, Пузикова посмотрела, улыбнулась своими овечьими зубами. Ну овца овцой.

– Бацарашкина Настя, – продолжала учительница.

– Здравков Радомир.

– Каменских Искра.

– Красноперов Егор.

– Красноперка – не рыба, – выкрикнул мелкий чернявый Толик Студебекер.

Вообще-то он Земельман, но все звали его Студебекером. Толик уже прошел сеанс знакомства с первой учительницей и сейчас вносил собственные комментарии в перекличку Лидии Игнатьевны, заодно придумывая по походу ознакомления прозвища новым товарищам.

– Миненóк Аркадий.

– Минёнок, – поправил Аркаша.

Пузикова немного стушевалась, сделала пометку в журнале и вернулась к зачитыванию перечня новоиспеченных школьников:

– Подковыркина Надя.

– Пятибратов Самсон, – в этом месте Лидия Игнатьевна немного замешкалась, что-то ее, по-видимому, заинтересовало, затем, обращаясь к Самсону, спросила:

– У тебя правда пять братьев?

– Нет, только два.

– Что же ты свою фамилию не оправдываешь? Должно быть пять.

«А я-то тут при чем?» – подумал Самсон. Действительно, для матери одиночки и этого достаточно. Самсон был младшим, и так ему доставались обноски от старших братьев, не говоря об игрушках и тем более о всяких вкусностях.

Вскоре Лидия Игнатьевна опять попала впросак, то есть наступила на те же грабли:

– Ревёнок Ян.

– Ревенóк.

Теперь на лице Пузиковой появилось смущение, улыбка сошла, хоть зубы свои овечьи перестала показывать, сколько уже можно. Вот ведь щелкунчик. А интересно, могла бы Лидия Игнатьевна зубами орехи раскусывать? Папа у Паши клал два грецких ореха в ладонь, сжимал кулак, и орехи разламывались. Паша с мамой колоть орехи подобным образом не умели. Хорошо в таком разе иметь дома Пузикову: положил ее в кладовку, когда надо достал, сунул ей в рот орех, она его хрясь – и все; потом убрал Пузикову обратно, пусть себе лежит там до следующего раза.