Евгений Павлов – Юмори. Молодая вода (страница 5)
В десять я видел у банного домика свет: Сайто-сан закрывал баню. Он сделал всё, как всегда, — я уже знал порядок: сначала кран, потом топка, потом крышка, — и фонарь его погас. Долина стала совсем тёмной, как становится только в горах.
В двадцать минут одиннадцатого к стойке вышел Кадояма-сан. В куртке. С фонариком.
— Пройдусь до почты, — сказал он. — Потом баня.
— Ключ у вас? — спросил я.
— Ключ при мне, — сказал он, и в голосе его опять была та гордость, которую я слышал за банкетом: привилегия. — Спокойной ночи, Мидзумото-кун.
— Спокойной ночи.
Он ушёл. Я не видел, как он ушёл: из холла видна только стойка и двери комнат, а гость чести, как я уже знал, ходил своими дорогами. Я занёс в книгу дежурств: «22:20. Кадояма-сан — почта, баня». Это было всё, что полагалось занести. Это было всё, что я знал.
В половине одиннадцатого я запер холл.
Это был последний акт моего дежурства: большой деревянный засов, крюк, фонарь на ночь прикрутить вполнакала. Я сделал всё три и стоял в тёмном холле, прислушиваясь из привычки, которой у меня ещё не было.
В двадцать два тридцать пять запела половица.
Одна. Одна доска в холле, та самая, что пела для всех, кто входил. Она спела коротко — и всё. Я ждал второй: за первой всегда шла вторая, потому что человек не стоит на одной доске. Второй не было. Я постоял ещё немного, держа руку на засове, который был уже заперт, и решил, что дом оседает. Старые дома оседают, я слышал это от Акико-сан. Дом оседает, труба дышит, половица поёт сама.
Я пошёл спать. Семейное крыло молчало; у бабушки под дверью было темно.
Ночью я проснулся один раз.
Мне не снились сны — просто я открыл глаза и лежал, слушая темноту. Труба дышала. Дом держал свои сорок лет тишины ровно, как Сайто-сан держал воду. За окном, когда я подошёл к нему, было нечего смотреть: туман полз в долину, низкий, речной, и фонари у храма в нём расплылись в жёлтые пятна, как акварель, по которой провели мокрой кистью. Я посмотрел на часы. Часы показывали что-то между тремя и четырьмя.
Я вернулся под одеяло и уснул сразу, как засыпают в девятнадцать лет, — без перехода, на середине мысли. Мысль была о том, что завтра Канбо, что хризантемы стоят перекопанные, что завтра весь город пойдёт по новой красной глине к источнику, благодарить воду за год.
Половица спела один раз. Больше ночь не сказала ничего.
Глава 5. Утро без Канбо
Колокол ударил в десять минут седьмого.
Он был маленький, этот колокол. Он висел у банного домика для праздников. Его звон был тонкий и быстрый. Он не был похож на тревогу. Именно поэтому я понял, что это тревога.
Я одевался бегом. Коридор был холодный. Половицы пели. Мне было всё равно. Внизу, в генкане, уже стояла Акико-сан, одетая полностью, будто она не ложилась. Она не сказала мне ничего. Она просто открыла дверь.
Туман стоял над рекой. Он был ещё не пройден солнцем. Дорожка блестела. Красная глина брала сапоги, и я шёл по камням, как учила Накаяма-сан, — по краю, бережно. Я думал об этом потом. В тот момент я просто бежал.
Сайто-сан стоял у ротэнбуро. Крышка была снята. Все шесть секций лежали на настиле. Пар шёл из воды, как всегда. Всё было, как всегда, кроме одного.
Кадояма-сан был в воде.
Он лежал у дальнего края чаши. Лицом вниз. Руки вдоль тела. Вода закрывала его до лопаток, и пар поднимался над ним так же ровно, как над любой водой. Я не скажу больше ничего о том, как это выглядело. Это не то, что нужно говорить. Скажу одно: я смотрел и ждал, что он пошевелится, потому что вода была живая и утро было живое и я был живой.
Он не пошевелился.
Сайто-сан стоял рядом. В руке у него был журнал, открытый. На странице были две строки — ровная и мелкая. Я не читал их. Я увидел потом, что он сделал до колокола: он опустил в воду ладонь. Потом открыл пробный кран. Потом записал. Сначала — вода. Потом — люди. Так был устроен Сайто-сан, и в то утро я понял это окончательно.
— Юта, — сказал он.
Это было единственное слово. Я подошёл. Он смотрел не на воду. Он смотрел на секции крышки, лежавшие на настиле, и смотрел долго, на секунду дольше, чем смотрят на дерево. Потом он положил ладонь на край одной секции. Провёл по нему. Убрал руку.
Больше он не сделал ничего.
Доктор Сэкинэ пришёл в семь пятнадцать. Он жил в пяти минутах, но был одет, как для визита.
Он осматривал долго. Мы стояли на настиле: я, Сайто-сан, Акико-сан. Бабушка пришла и стояла с нами. Она сказала одну фразу. Она спросила доктора: «Тэруо-сан, ему было больно?» Доктор не ответил сразу. Потом сказал: «Нет, Саэ-сан. Он спал». Больше бабушка не спрашивала.
Доктор Сэкинэ говорил тихо и по-военному коротко. Утопление. Следов борьбы нет. На коже — ничего. В комнате гостя — пузырёк со снотворным, рецепт уездной клиники, выписан неделю назад. Воды в лёгких достаточно. Он назвал время. Он сказал: между тремя и пятью утра. Тёплая вода, сказал он, держит тело. По холодной воде он сказал бы точнее.
— Уснул, — сказал доктор. — Горячая вода, усталость, снотворное. Уснул и ушёл под воду. Я видел такое два раза за сорок лет. Оба раза — усталые люди из города.
Акико-сан стояла очень прямо. Я смотрел на неё, а не на воду. Мне было легче смотреть на неё.
Канбо отменили в восемь.
Это сделала бабушка. Она послала меня к храму с короткой фразой: «Скажи Камио-сан: вода забрала гостя. Праздник не держим». Я бежал по Улице мимо закрытых дверей. Фонари ещё горели — их не успели погасить, и они горели днём, по ошибке, шестнадцать жёлтых ошибок по склону. Камио-сан выслушал меня у столба ворот. Он коснулся столба ладонью, как всегда. Потом снял шляпу. Это был его ответ.
Я шёл обратно и видел, как долина гасит праздник. У кооператива снимали флаги. У чайной «Кицунэ» мадам Рэйко гасила фонарь над дверью. У почты Митико-сан стояла на крыльце, и Мисаки стояла рядом, и они не разговаривали. Хризантемы вдоль дорожки к бане стояли перекопанные, свежие, никому не нужные. Красная глина блестела от росы.
У рёкана меня остановил Сайто-сан. Он стоял у калитки с журналом под мышкой. Он ничего не сказал. Он просто стоял, и я постоял с ним. Потом он ушёл к бане — снимать остальные секции, закрывать приток, делать вещи, которые делал сорок лет.
Я вошёл в дом и услышал голоса гостей. Морита-сан говорил, что поедет в уезд, что сдаст плёнку, что это ужасно. Накаяма-сан сидела в общей комнате с чашей, которую ей поставила Акико-сан, и плакала. Тихо. В рукав. Как плачут учителя — стараясь не быть слышанной детьми.
День шёл дальше. Он не спрашивал нас. Туман ушёл к девяти, как всегда. Река текла, как всегда. В десять приехал серый автомобиль из уезда, и я понял, что это полиция, хотя на автомобиле не было написано ничего.
Журнал висел на гвозде в пустом банном домике. Последняя строка в нём была сухой.
Страница журнала температур источника. Рёкан «Сакурая», банный домик. Клеёнчатая обложка, карандаш, почерк ровный, без наклона.
Глава 6. Инспектор из уезда
Серый автомобиль приехал в двадцать минут девятого.
Из него вышел человек в штатском, среднего роста, с лицом, на котором усталость сидела не как выражение, а как профессия. Он поклонился бабушке ровно на положенный угол. Он поклонился Сайто-сан на тот же угол. Это был инспектор Куросуми из уездного города, и первое, что он сделал, — снял ботинки, хотя ему никто не успел этого предложить.
Осмотр занял сорок минут. Я не был при осмотре. Я видел из окна, как инспектор стоит у ротэнбуро, как Сайто-сан стоит на шаг позади него, как инспектор пишет, а Сайто-сан — нет. Потом они вошли в банный домик, и инспектор долго читал журнал. Он прочёл его, наверное, до самого пятьдесят первого года. У таких людей чтение — это форма допроса.
Потом начались показания. Их давали в общей комнате, по одному, и бабушка подавала чай каждому, и инспектор пил его, не замечая.
Первой была Акико-сан.
Она вошла с подносом, поставила инспектору чашу и доложила: звонок был в десять минут десятого, мужской голос, не назвался, просил господина Кадояма. Господин Кадояма говорил недолго. После этого дом был тихий. После половины одиннадцатого — тихий совсем.
— После половины одиннадцатого, — повторил инспектор. — Что произошло в половине одиннадцатого?
— Мидзумото-кун запирает холл, — сказала Акико-сан. — Половица поёт. После неё — тишина.
— Половица пела после запирания?
— Один раз, — сказала Акико-сан. — В двадцать два тридцать пять. Больше — тишина.
Инспектор записал. Он записывал всё одинаково — и «мужской голос», и «чай остыл», и в этом было что-то успокоительное, как в метрономе.
Моё показание было коротким. Я дал ему книгу дежурств. Он прочёл мою строку вслух: «Двадцать два двадцать. Кадояма-сан — почта, баня». Он спросил, слышал ли я, как гость вернулся. Я сказал, что нет. Он спросил, как гость вышел из дома, если холл был виден мне, а после половины одиннадцатого — заперт. Я сказал про веранды первого этажа. Инспектор посмотрел на меня так, как смотрят на замок, который оказался не замком.