Евгений Павлов – Юмори. Молодая вода (страница 6)
— Веранды, — сказал он. — Зафиксировано.
Он спросил ещё несколько вещей. В котором часу гость обычно купался. Кто ещё пользовался ночной баней. Кто знал про ключ. Я отвечал. Потом он написал в блокноте что-то короткое, подчеркнул два раза и закрыл блокнот. Я не видел, что он написал. Он не стал читать вслух.
В полдень пришла Митико-сан.
Она пришла сама, без вызова, в парадном, и принесла журнал почты. Она положила его перед инспектором и сказала, что вчера в двадцать три сорок господин Кадояма отправил факс. В Осаку. В свою компанию. Он был спокоен. Он был, наоборот, лёгкий. Он сказал: «Последнее дело, Хаттори-сан, и домой». Митико-сан помнила всё, потому что Митико-сан помнила всё.
— Временной интервал, — сказал инспектор. — С двадцати трёх сорока до пяти утра. Содержание факса?
— Содержание у адресата, — сказала Митико-сан с достоинством человека, у которого спрашивают, чужие ли письма она читает. — У меня — лог. Вот.
Инспектор посмотрел на лог долго. Потом посмотрел на Митико-сан. Потом сказал «зафиксировано» и попросил у уезда запросить Осаку. Это было единственное его действие за день, похожее на спешку.
Я не буду описывать этот день подробнее. День был серый и скучный, как положено таким дням.
Из гостей держались по-разному. Морита-сан ходил по коридору туда-сюда и дважды спросил, не заберут ли его плёнки как вещественные. Ему сказали, что нет. Накаяма-сан сидела в общей комнате почти весь день. Она плакала. Не так, как плачут на похоронах чужих людей, — громче. Она гладила чашу и говорила: «Он же начал улыбаться. Я же видела, он начал». Акико-сан меняла ей чай, и Накаяма-сан брала свежую чашу обеими руками, как берут что-то, что нельзя расплескать.
Из всех нас его жалела одна она. Мы горевали по дому, по празднику, по себе. Она горевала по нему. Я запомнил это, потому что это было красиво.
Вечером, уже в сумерках, пришла мадам Рэйко. Она принесла от чайной сладости для гостей — так полагалось, — и постояла в генкане, не заходя. На ней было тёмное кимоно и канзаси — лаковая шпилька в высокой причёске, единственная на всю долину; канзаси носят не так, как носят заколки, её носят, как звание. Мадам Рэйко была из Токио, и канзаси была её Токио. Она сказала бабушке что-то тихо, бабушка поклонилась, и на этом визит кончился. Я подумал тогда, что она пришла посмотреть, как дом держится. Дома смотрят, как держатся, когда в них кто-то умер.
Утром двенадцатого Морита-сан уехал в уезд. Он вёз свои плёнки — проявка была только там, и ждать её полагалось неделю. Он жаловался на это у стойки, собирая ремни: целая неделя, Мидзумото-кун, понимаете ли, неделя, кадры с Канбо, которого не было. Я сказал, что понимаю. Он уехал на девятичасовом автобусе, сидя у окна с сумкой на коленях, как сидят с чем-то живым.
Инспектор уехал в тот же вечер. Он сказал бабушке: «Пока это несчастный случай». Он сказал «пока» так, как говорят люди, которые ставят закладку в книге. Потом он поклонился ей на тот же угол, что и при встрече, и сел в серый автомобиль.
Факс ушёл в Осаку в двадцать три сорок. Обратный ещё не пришёл.
Глава 7. Письмо из Осаки
Тринадцатого октября серый автомобиль приехал снова.
Я увидел его из окна ресепшена и успел подумать, что инспектор Куросуми — единственный человек в долине, чьи приезды никто не обсуждает заранее. Он вошёл, поклонился бабушке на знакомый угол и попросил чая. Это было новое. В прошлый раз он не просил ничего.
Бабушка посадила меня наливать. Это означало, что мне разрешено слушать.
Инспектор положил на стол лист бумаги. Не блестящий факсовый, а обычный, копировальный, с шапкой уездного отделения. Он не читал его вслух. Он сказал так:
— Из Осаки ответили. Компания «Грин-Инн Кансай» подтверждает: в двадцать три сорок десятого октября от их сотрудника Кадояма Рёта поступил итоговый отчёт по объекту «Сакурая». Компания предоставила текст. — Он помолчал. — Рекомендация господина Кадояма: сделку не проводить. От покупки отказаться.
Я смотрел на бабушку. Она держала чашу обеими руками и смотрела на лист.
— Отказаться, — сказала она. — Он решил нас не продавать.
— Решение принято им до гибели, — сказал инспектор. — И зафиксировано. Отдельно зафиксировано следующее. — Он взял лист и всё-таки прочёл, потому что на такие вещи у него была процедура: — «Обнаружил примечательный архивный материал по истории титулов на землю участка. Подам отдельный меморандум». — Инспектор опустил лист. — Меморандум в компанию не поступил.
В комнате было тихо. За стеной дышала труба. Я думал о чемодане Кадояма-сан, который увезли в уезд с его вещами, и о том, что человек, который написал «подам отдельный меморандум», собирался домой с двумя победами сразу.
— Оками, — сказал инспектор. — Я обязан пересмотреть характер происшествия. Несчастный случай не подтверждается. Показания будут сняты повторно. — Он сказал это ровно, без удовольствия. — У человека, сорвавшего сделку, появляются люди, которые в этой сделке нуждались. У человека, собравшегося писать меморандум, — люди, которым меморандум был не нужен. Это два разных списка. Возможно, они пересекаются.
Бабушка пила чай. Потом спросила:
— Вы приехали спросить, кто в этих списках, инспектор?
— Я приехал спросить про архив, — сказал он. — Что за материал по титулам мог найти чужой человек в чужом городе за три недели?
И тут я сказал — потому что это было моё, я это видел:
— Реестр. У него была копия реестра. Тысяча девятьсот сорок шестой год.
Инспектор повернулся ко мне. Я рассказал про чаепитие шестого октября. Про папку, и копию, и столбцы с печатями, и подпись, которую нельзя было прочесть. Про «я ведь не только мерял, я ещё и читал». Про обещание рассказать старую историю долины — «эта, сказал он, с бумаги». Инспектор писал. Я говорил всё это и слышал себя со стороны, и мне было не по себе от того, как хорошо это складывалось. Факты, которые складываются хорошо, — это потом называют уликами. Тогда я этого слова не произнёс даже про себя.
— Восточное крыло, — сказала бабушка. — Там архив дома. За пятьдесят лет. Он спрашивал про него один раз. Я показала ему дверь.
— Кто ещё знал, что он там бывает?
— Все, кто видел его с пылью на рукаве, — сказала бабушка. — Он не прятался.
Инспектор записал. Потом он спросил про сделку — прямо, как спрашивают про погоду у метеоролога. Кому в долине была нужна продажа «Сакураи». Бабушка ответила не сразу. Она никогда не отвечала сразу, если ответ был про людей.
— Кооперативу, — сказала она наконец. — Огасавара-сан считает, что сеть поднимет долину. У него цифры. У него всегда цифры. — Она помолчала. — И мой сын присылал письма. Из Токио. У него тоже цифры, только другие.
Это было единственное, что она сказала про Кадзуо. Она сказала это так, как говорят о погоде в другом городе: точно и без оценки. Инспектор записал и то, и другое, и я понял, что два списка из его процедуры только что получили первые имена.
Дальше были два дня, которые я не буду разворачивать.
Слух пошёл по долине быстрее, чем ходит автобус. Митико-сан никому не рассказывала — она была профессионал, — но долина не нуждалась в рассказах: серый автомобиль приехал второй раз, и этого было достаточно. У чайной говорили про фирму. У кооператива не говорили ничего, и это было заметнее всего. Огасавара-сан прошёл по Улице в среду с папкой, и все, кто видел его, потом говорили, что он был мрачен. Я не знаю, был ли он мрачен. В среду вся долина была мрачная.
Я думал про фирму. Это было самое простое: большая сеть, сорванная сделка, чужой город, и человек, который утонул в самый удобный для кого-то момент. Я рисовал себе людей в сером, которые приезжают по серпантину и уезжают по серпантину. Это было удобно думать, потому что тогда виноватый был не наш. Я запомнил, как удобно было это думать.
Инспектор уехал в четырнадцатое, оставив расписание повторных показаний. Бабушка проводила его до генкана. Он сказал на пороге — тихо, но я стоял рядом:
— Оками. Он собирался рассказать вам старую историю в день отъезда. Кто-то узнал об этом раньше. Или не узнал. Это две разные задачи.
Бабушка поклонилась ему. Она не сказала ничего.
Старую историю он так и не рассказал. Но долина умеет хранить истории. Это я знал уже тогда.
Распечатка факса. Отправлено: 10 октября, 23:40. Абонент: «Сакурая», через узел почты Юмори. Получатель: «Грин-Инн Кансай», Осака, отдел развития. Лог № 1187, подтверждение передачи — 23:41.