Евгений Павлов – Чай в четыре (страница 2)

— Доктор физико-математических наук, — ответил Громов, — это не то же самое, но я знаю Павла Андреевича четверть века.

Милиционер кивнул, как будто четверть века — это допустимый диагноз, и отступил в сторону. Его пуговица осталась нетронутой, но палец снова нашёл её. Громов вошёл в кабинет.

Первое, что он заметил, — кресло «Венское». Он знал его: сидел в нём не раз — за чаем, беседами о Ньютоне, просмотром диаграмм преломления. Кресло стояло неправильно. Спинка была повёрнута к двери под странным углом — Громов взглянул на компас на запястье и увидел: пятнадцать градусов от нормы. Кто-то сдвинул его. Или кто-то неаккуратно сидел и вставал. Или специально.

В кресле сидел Павел Андреевич. Его голова была запрокинута назад, руки лежали на подлокотниках. Поза выглядела неестественно спокойной, как у человека, уснувшего во время чтения. Но Громов знал: Павел Андреевич никогда не засыпал в кресле. «Кресло — это рабочий инструмент, а не для сна», — говорил он. «Кровать — для сна, кресло — для мысли. Если засыпаешь в кресле, значит, мысли кончились. А если мысли кончились — ты кончился».

Кожа на руках Павла Андреевича была серой, как старая бумага, долго пролежавшая на солнце. Громов не касался её, зная, что прикосновение не даст больше, чем он уже увидел. Но он посмотрел на пальцы, сложенные на подлокотнике, словно Павел Андреевич держал что-то, а затем это забрали. Или у него что-то отобрали.

На столе стояла чашка с недопитым чаем. Чай был холодным, и металл чашки был комнатной температуры. Значит, он остывал не меньше часа. Чай остывает по экспоненте: сначала быстро, потом медленнее. Громов прикинул: полтора-два часа. Получается, чай заварили около четырнадцати тридцати. В четыре часа он остыл. Но четыре — это шестнадцать часов. Значит, чай заварили раньше. Кто-то пришёл раньше или Павел Андреевич ждал кого-то, заранее приготовив чай.

У стены на подносе стоял самовар. Угли внутри были тёплыми, но не горячими. Громов поднёс руку и почувствовал тепло. Значит, угли подбросили полтора-два часа назад. Самовар разжигали. Или Павел Андреевич сам его разжигал, готовясь к чаепитию. Самовар был угольный, с медными ручками, которые со временем обгорели и потемнели до цвета старой монеты. Павел Андреевич умел разжигать угли. Он выбирал берёзовые чурки, дробил их в тисках у сарая и поджигал спичками «Красная цена», которые хранил в железной банке из-под печенья «Крокет». Таких спичек сейчас не делают. Громов знал это, потому что сам покупал их в прошлом году. Спички были шершавыми, и их приходилось чиркать три раза, прежде чем они загорались. Он тогда подумал, что даже спичечная фабрика не избежала энтропии.

Рядом с чашкой лежала верёвка — пеньковая, толщиной с карандаш, около полутора метров. Она лежала аккуратно, словно её положили, а не бросили. Громов не касался верёвки. Он знал, что трогать её нельзя — это дело милиции. Но он отметил: пенька, а не хлопок или синтетика. Пенька — это сельское хозяйство, сараи, огороды. Не кабинет физика-оптика.

На столе рядом с верёвкой лежала книга — «Оптика. Курс лекций», третий том. Страница сорок семь была заложена фольгой. На странице — диаграмма преломления света в призме. Громов сразу узнал её. Он сам рисовал её на доске в пятьдесят восьмом году, когда читал курс для аспирантов. Павел Андреевич тогда сидел в первом ряду и записывал каждое слово, будто боялся, что доска сотрётся сама собой.

На странице сорок семь было небольшое коричневое пятно, подсохшее до размера горошины. Края подсохли, центр остался влажным. Громов прикинул: капле около часа, может быть, полутора. Она попала на страницу, пока книга была открыта. Значит, кто-то читал или открыл книгу после. Или кто-то поставил что-то мокрое на страницу.

На полу, под столом, виднелась ещё одна капля. Она была меньше предыдущей, свежее. Громов не трогал её, лишь бросил взгляд и запомнил: две капли, два разных времени, два разных места. Это не случайность. Это след.

Милиционер обратился к Громову:

— Александр Петрович, сын пришёл.

Громов обернулся. В дверях стоял Андрей Семёнов, сын Павла Андреевича. На нём был серый костюм, который сидел плохо, и фетровая шляпа с лентой. Андрей сжимал шляпу так сильно, что его ладонь побелела. Громов знал его. Они виделись два года назад на дне рождения Павла Андреевича. Тогда Андрей был немного пьян: говорил громче обычного и смеялся над не самыми смешными шутками. Сейчас он был трезвым. Или шок был сильнее алкоголя.

— Я пришёл в начале четвёртого, — сказал Андрей. — Он лежал. Я думал, спит. Коснулся — холодный. Позвонил в милицию из коридора.

— Хорошо, — ответил Громов. — Телефон в коридоре.

Андрей кивнул, продолжая нервно сжимать шляпу. Его пальцы перебирали ленту, будто она была счётными палочками. Большой палец скользил по внутренней стороне ленты, находя шов, и возвращался назад. Этот жест Громов помнил с детства. Тогда Андрей крутил в руках машинку, когда нервничал. Теперь это была шляпа. Механизм тот же.

— Почему вы не спрашиваете? — спросил Андрей.

— О чём? — ответил Громов.

— Почему я пришёл. В начале четвёртого. В субботу.

Громов молча смотрел на него. Он знал, почему Андрей пришёл. Не по своей воле. Потому что суббота — единственный день, когда можно приехать из города без разрешения начальника. Потому что «начало четвёртого» звучит нормально для визита к отцу. Три — это слишком рано. Это значит, ты знал, боялся или надеялся.

— Я не спрашиваю, — сказал Громов. — Но если хочешь сказать — слушаю.

Андрей открыл рот, затем закрыл. Его сухие, потрескавшиеся губы облизнул язык.

— Он звонил, — сказал Андрей. — Вчера вечером. Пригласил в субботу: «Нужно поговорить». Я спросил, о чём. Он ответил: «О книгах». Я думал, опять книги. Он вечно о них говорил. Словно книги важнее... — Андрей замолчал. — Важнее чего?

— Важнее всего, — ответил Андрей. — Но я приехал, потому что он сказал «нужно». Он никогда так не говорил. Обычно: «приезжай», «заходи», «будет чай». А тут — «нужно». Я подумал, может, он болен. Или...

— Или знал, — продолжил Андрей. — Что кто-то придёт. И что я должен быть здесь.

Громов кивнул. Он не знал о звонке Павла Андреевича. Это была новая переменная в уравнении. Он мысленно зафиксировал её, как показания прибора: «Андрей. Вызов. Книги. Воскресенье. 15:00».

— Что вы будете делать? — спросил Андрей.

— Чай пить, — ответил Громов. — Потом. Сейчас — смотреть.

— На что? — Андрей шагнул вперёд, но остановился, будто невидимая преграда возникла между ним и креслом. — На него? Он мёртвый. Мёртвые...

— Не убегают, — закончил Громов. — Да. Но что-то оставляют. Всегда. Энтропия необратима, но информация сохраняется.

Андрей посмотрел на Громова, словно тот говорил на языке, который он давно забыл. Потом развернулся и вышел в коридор. Громов слышал его тяжёлое дыхание у телефона, висевшего на стене. Павел Андреевич специально поставил его там, чтобы гости не проходили через кабинет, если звонили.

Милиционер подошёл к Громову.

— Александр Петрович, что делать? — спросил он.

— Ждать эксперта или меня, — ответил Громов. — Я не эксперт, но знаю, где рулетка.

— Рулетка?

— В левом нижнем ящике стола. Павел Андреевич хранил её там, потому что Клара Исааковна ругалась, когда он измерял комнату без причины.

Милиционер направился к столу. Громов задумчиво смотрел на кресло, на Павла Андреевича, на чашку с недопитым чаем. Он вспоминал, что чай в четыре часа был их ритуалом. Обычно по четвергам, иногда по воскресеньям. Павел Андреевич заваривал чай в самоваре, Громов приносил печенье, и они беседовали до темноты о свете, преломлении, расширении вселенной и остывании чая в чашке. Теперь чай остыл. Возможно, и вселенная тоже, но едва заметно, только в этой комнате.

Громов вышел на крыльцо. Тёплый ветер напоминал о лете. Он достал блокнот — чёрный, в клетку, с резинкой, которую сама пришила Клара Исааковна, потому что таких в магазине не было — и сделал запись:

«14.08.1976, суббота. Участок 7. Павел Андреевич Семёнов, 62 года. "Венское" кресло — 15°, самовар с тёплыми углями, чай холодный. Верёвка пеньковая на столе. Книга "Оптика", стр. 47, капля (стадия 2). Капля на полу (стадия 1). Андрей пришёл в 15:00. Павел Андреевич звонил ему вчера, говорил о книгах. Запах табака слабый, бумаги — сильный. Пепельница вымыта, книги ровные. Кто-то был здесь, кто-то ушёл, оставив следы. Мне нужно понять порядок. Энтропия необратима, но порядок можно восстановить, хотя бы частично».

Он закрыл блокнот и посмотрел на яблоню. Дерево слегка наклонилось к дорожке, будто прислушиваясь к разговорам прохожих. Громов знал, что деревья не могут слышать, но всё же тихо сказал:

— Мёртвые не исчезают бесследно. Они всегда оставляют что-то после себя.

Ветер доносил аромат сена из сарая Кузнецова и сладкий запах, возможно, варенья, которое Валентина Игоревна варила вчера, или просто земли после дождя, напоминающей детство. Громов не помнил своего детства, только формулы. Но в такие вечера формулы тоже пахли землёй.

Затем он отправился домой. По дорожке из красного кирпича, которая казалась охристой, мимо участка Виктора Петровича, где тот оставил тяпку, словно флаг на завоеванной территории. Мимо яблони, посаженной Павлом Андреевичем в пятьдесят девятом, и мимо спящего посёлка, не ведавшего о необратимых изменениях в одном из своих домов. Громов шёл медленно, потому что спешить было некуда, и потому что медленная прогулка позволяла заметить то, что ускользает при быстрой ходьбе.