Евгений Павлов-Сибиряк – Нечисть, нежить и неведомые твари. (страница 8)
Допились или Необъяснимый случай в бане
Хочешь – не хочешь, веришь – не веришь, но тем не менее в окружающем нас мире встречается много необъяснимого. Покуда с какой-нибудь непоняткой не повстречаешься лично, так сказать, лицом к лицу, то и не поверишь, что такое вообще может быть. А мне вот с подобными ситуациями часто приходилось сталкиваться, видимо, у меня какая-то предрасположенность ко всяким необычностям. Расскажу про один занятный, но непонятный случай. Может, кто-то сможет пояснить, как такое возможно?!
Давно это случилось, в конце проклятых девяностых, когда в большой стране начался полнейший бардак, а на рабочий люд навалились печали да проблемы, которым, казалось, конца и края не будет. Настал затяжной период хронической безнадеги. Тяжелые были времена: ни работы, ни денег. Многие жители выживали как могли. Включая мою семью, да и соседей тоже. Колхоз развалился, остались мы без работы, если бы не личное подсобное хозяйство, совсем бы туго было. Деревня наша, некогда шумная и живая, будто вымерла: покосившиеся заборы, пустые глазницы окон в заброшенных домах, да редкий дымок из труб тех, кто ещё держался, не уехал в город. Даже казалось, что воздух здесь стал совершенно иным – не свежим, как в прежние доперестроечные времена, а спёртым, насыщенным отчаянием и пылью, поднимаемой редкими машинами с разбитой дороги. Ветер выл в пустых домах, и этот вой сливался с общим ощущением края, обрыва, за которым ничего хорошего нет.
И тогда-то это произошло. Точное время года не могу сказать, то ли ранняя весна, то ли поздняя осень. Но точно помню, что снег на улице уже или ещё лежал. Грязноватый, с проплешинами сырой земли у заборов. Родная деревенька. Субботний день. По обыкновению, управился по хозяйству, все необходимые дела сделал, воды, дров в избу принес. И тут супруга отправила в сельпо за хлебушком, ну и еще по списку прикупить, если, конечно, повезет и что-то из продуктов завезли. Погода стояла хмурая, небо затянуто непроглядной хмарью, задувал неприятный ветер. Он не обжигал, а лип к лицу, как холодная влажная тряпка.
Потелепался в центр деревни. Добрался без проблем. В магазине под запись взял хлеба, еще кое-какие продукты. Как водится, от продавщицы Нюрки узнал все федеральные и местные новости и, конечно же, по большому секрету, свежие домыслы и сплетни – кто спился, кто уехал, кто умер. Её тихий голос за прилавком был похож на шорох мышей за обоями – такой же полный мелкого, суетливого негатива.
Возвращаюсь. Подхожу к дому. На соседнем дворе открывается калитка. Из нее выходит сосед Антоныч – нормальный мужик, работяга, не пьяница. Да и я не сторонник этого дела, в доме никогда алкоголь не держал, не надобно мне этого. Поздоровались, сосед поинтересовался планами на вечер. В принципе, у меня никаких неотложных дел не было, о чем и сообщил.
И тут Антоныч стал настойчиво предлагать составить компанию, тяпнуть с ним по рюмашке. Есть у него припрятанная бутылка беленькой «Столичной», сохранилась еще с советских времен. Пояснил, что на душе кошки скребут, неприятности одолели, в общем, черная полоса в жизни, хочется расслабиться, поговорить. А ведь он не пьянь, чтобы горькую в одного пить. Было видно, как плохо хорошему человеку. Ну как тут отказать-то, не прийти на помощь по-соседски?
Поскольку дома ни у него, ни у меня без особого повода застольничать было нельзя (жены у обоих – гром-бабы, однозначно бы нас не поняли), а погода стояла скверная, то решили пойти к нему на участок в баню, в тепле посидеть, вечерок скоротать, по душам поговорить. Я сходил до дома, продукты занес, предупредил свою бесценную: так, мол, и так. Она, конечно, была шибко недовольна, разворчалась, но кой-какую закуску собрала. Собрала с таким видом, будто снаряжала в последний путь – кусок солёного сала, огурцы из кадушки, три картофелины в мундире. Её ворчание было красноречивее любой брани.
И вот расположились у соседа в старенькой бревенчатой баньке, где пахло дымком, берёзовым веником и сыростью. Светилось маленькое окошко, и тусклая лампочка под потолком отбрасывала дрожащие тени от поленьев в печурке. Тени эти были живыми, они шевелились, словно вторя нашему неспешному разговору. Разлили по пятьдесят. Выпили. Закусили. Хорошо пошло. Повторили. Антоныч немного с духом собирался, а затем стал душу изливать. Он говорил о невозвращенных долгах, о сыне, пропавшем где-то на стройках, о том, что уже желания нет рано просыпаться по утрам. Слова его падали в тишину бани глухо, как камни в затянутое болото. А я сидел и думал, что мы с ним похожи на двух последних солдат на разбитой позиции, которые уже не ждут ни подмоги, ни приказа отходить, а просто делят последний сухарь и тихо ненавидят весь белый свет. Послушал я его. Думаю, мда, считал, что у меня надолго поселился полнейший писец, а у него-то вообще чуть ли не конкретная амба. Так всё плохо.
В какой-то момент меня как-то странно накрыло (опьянение действует по-другому), да и с одной поллитровки двоих взрослых так не может накрыть. От слова невозможно. А тут всё окружающее стало иначе восприниматься, время словно замерло, а пространство словно расширилось. Свет лампочки стал теплее и гуще, будто превратился в жидкий мёд. Звук голоса Антоныча отдалился, стал фоновым, как шум лесного ручья. А воздух… Воздух наполнился запахом сухой полыни и старого, хорошо просушенного дерева – не бани, а какой-то древней, добротной избы. И тут вижу, невесть откуда взявшийся бородатый мужичок обнял Антоныча за плечо и говорит: «Не печалься, всё вскоре переменится к лучшему. Работу получишь на лесопилке, в апреле. Долг тебе вернут, не переживай, и сам не ходи. А сын твой… Жди письма к Троице. Всё у него устроится». После этого еще подробно всё описал, как и что будет происходить.
Мужичок был одет не то в старинный зипун, не то в просторную рубаху из грубого холста, подпоясанную верёвкой. Его лица, как я ни старался, разглядеть не смог – оно будто было в тени или просто не хотело фокусироваться. Но борода была седая, густая, и из-под нависших бровей светились глаза – спокойные. Я чувствовал – незнакомец старше нас намного, и взгляд у него знающий.
Самое главное, хочу отметить, что появление странного мужика мы оба восприняли как что-то естественное, нормальное. Не было ни испуга, ни удивления. Словно он сидел здесь с самого начала, притаившись в углу, и лишь теперь решил вступить в беседу. Его присутствие было настолько органичным, что даже мысль о вопросах «кто таков» и «откуда взялся» не возникала. Потом мы с ним выпивали, о чем-то беседовали. Он что-то важное нам говорил, негромко, но его голос был слышен сквозь любые другие звуки. В его словах не было ни мистики, ни пафоса – только уверенность, твёрдая, как камень. В общем, душевно посидели. В какой-то момент интересный собутыльник говорит: «Всё. Вам пора по домам».
И сказал он это таким тоном, каким отец говорит расшалившимся детям: мягко, но безапелляционно. В этот миг его присутствие стало ощущаться как дар, который сейчас заберут.
После этих слов я пришел в себя, словно с моих глаз упала пелена. Смотрю, Антоныч уже на лавке прикимарил. Бородатого мужика нет, однако на столике оставшаяся закуска и ТРИ стопарика стоят, и у меня ощущение, что с нами реально бородатый мужик выпивал, общался. Я голову почесал, решил, наверное, какой-то незнакомец заходил к нам на огонек. Бродяг-то в те времена было много.
Вышел из бани проветриться, смотрю, а следы-то в баню на припорошенной снежком земле только наши. К калитке, от калитки. Никаких третьих. И тут мне как-то не по себе стало, волосы на голове зашевелились, бросился вовнутрь, растолкал соседа и увел домой. Потом спрашивал у него, помнит ли он чего, а он ответил: «Нет, ничего не помню». Но сказал он это как-то странно – не с досадой или смущением, а с лёгкой, почти умиротворённой улыбкой, будто только что проснулся от очень хорошего сна.
Но самое интересное, что вскоре и у меня, и у Антоныча всё наладилось, причем у соседа именно так, как таинственный бородач ему пообещал. Весной Антоныч действительно устроился на лесопилку, о которой и не думал. Сосед, известный скряга, неожиданно вернул старый долг. А летом, прямо на Троицу, пришло письмо от сына – жив, здоров, работу нашёл. Всё – в точности, как говорил неизвестный собутыльник. Антоныч после этого словно помолодел. И в его глазах светилась та самая умиротворённая уверенность, которую я видел у того странного бородача в бане.
Вот такой необъяснимый случай произошел в моей жизни, кто с нами третий тогда был, так и осталось загадкой. Кому ни рассказывал эту историю, либо подшучивали, мол, с банником выпивали. Банник? Может, и он. Но банник, говорят, любит пошуметь, напугать. А этот – успокоил. Напоил. И всё расставил по местам. Либо на полном серьезе заявляли, что до чертиков допились, мол, белочка приходила. Серьезно? Да ладно. Любят некоторые при любом упоминании в истории о выпивке вспоминать пресловутую белочку, белую горячку или делирий. Белочка – это болезнь, страх, паника. А тот мужичок в бане был спокоен и не страшен. Он был как древняя, мудрая земля, которая просто решила утешить своих сыновей, пришедших к ней в минуту отчаяния. Да к тому же, как известно, к человеку, который не уходил в запой на неделю и более, а потом резко бросал, белочка не является. А мы с Антонычем не могли вспомнить, когда в последний раз до случая в бане употребляли. Так что версия про белочку притянута за уши, как сова на куб. Кстати, откуда на столе в бане появился третий стопарь, так и осталось загадкой.