Евгений Орлов – Период десятый Столица и село (страница 7)
Говорили:
– Орлов нам нужен подсказывать по удобрениям и по обработкам. Инженер Тулеев и механик Комаров подсказывают, как ремонтировать и налаживать механизмы. А ты нам совсем ни к чему.
Особенно почему-то свирепствовал механик Колмаров. Говорил Кульковой, что это наш коллектив нанял её на работу. И при желании может её уволить. И что теперь не она определяет, кто сколько должен получать зарплаты, а они сами это решают по условиям договора. И что если захотят, то могут даже её зарплату понизить.
В результате она сумела убедить Карпушевскую, парторга и наверно многих других специалистов центральной конторы, что арендаторы невероятно перерасходуют совхозные средства, потому что зарплата некоторых арендаторов заметно превысила даже зарплаты специалистов с высшим образованием и руководителей совхоза.
Я по этому поводу встречался с Мареевым. Пояснял ему, что большие вознаграждения арендаторы получили во время посевного пика работ только благодаря внеурочному труду. И что, мы справившись с весенними работами без привлечения дополнительных ресурсов и поэтому, на самом деле даже сэкономили средства. Демонстрировал свой анализ сравнения затрат прошлого года и теперешних.
Но противники аренды не сдавались. Организовали рейд районного «Народного контроля» нацеленного найти недостатки в работе коллектива. Я показывал комиссии поля, рассказывал, как меньшими силами справились с объёмами работ, которые раньше приходилось выполнять гораздо большим количеством людей и техники. Пробовал убедить, что новые отношения поменяли даже философию представлений арендаторов о их роли в производстве.
Но комиссии, видимо, необходимо было найти нарушения. Главный агроном района театрально демонстрировала ужас от того, что посевы свёклы были прикатаны гладкими катками. Пробовал пояснить, что этот агроприём предназначен специально для ускорения всходов свёклы и провоцирования сорняков, что таким способом облегчается задача выполнения шаровки с минимальной защитной зоной и что у меня богатый опыт выращивания свёклы.
Но все мои старания оказались напрасными.
В районной газете напечатали разгромную стать про наш коллектив, озаглавленную «Халтура по-философски».
Давление на коллектив усилилось, и Мареев сдался.
Написал приказ о расторжении договора.
Арендаторов это известие ошеломило и обидело. Они ведь понимали, что их энтузиазм направлен на пользу совхозу. И понимали, что добились прекращения аренды те, которые привыкли командовать, не слишком заботясь о благополучии предприятия. К тому же люди настроились и на возможность получения довольно приличного денежного вознаграждения за свой воодушевлённый труд. Комаров так расстроился, что уволился из совхоза и завербовался в Сибирь на нефтепромыслы.
Свободного времени у меня появилось больше, и я, наряду с поиском возможностей добиться интереса властей к моим предложениям в области сельского хозяйства, увлёкся попытками в художественной форме или в публицистическом жанре описать и объяснить свои поступки при работе в Пыталовском районе. Особенно акцентировать внимание на то, что на мой взгляд, помешало добиться убедительных результатов. Написал план текста и, не определив к какому жанру следует отнести задуманное, назвал его «Записки».
На работе, в электричке и даже на совещаниях в районе записывал те воспоминания, которые считал важными для освещения. А вечерами стучал на своей портативной пишущей машинке, редактируя такие черновики и пытаясь сложить из эпизодов целостную картину. Это занятие меня так увлекло, что порой до глубокой ночи, а иногда и до рассвета не мог оторваться от своей писанины. Таня даже ругалась на меня за это.
А я помнил что в детстве, давал себе обещание, что взрослым напишу книгу с описанием, как третьеклассником влюбился в десятиклассницу, и радовался что для будущей своей автобиографической книги записывал в дневники то, как менялся я, и как менялась страна.
Теперь писательский зуд не давал покоя. Понимал, что важнее сейчас попробовать опубликовать такое, которое будет и злободневным и поможет в литературной форме представить мои предложения о переменах на селе, которые смогу передать в диалогах с Воробьёвым, Праустом, специалистами района, и рабочими совхоза в Пыталовском районе. А если такое злободневное повествование вызовет интерес, понравится людям, тогда сосредоточусь и на тех материалах, которые накопились у меня в дневниковых тетрадях.
Когда удалось систематизировать и упорядочить многочисленные отрывки на тонкой бумаге через копирку усиленно стуча по клавишам сумел получить читаемыми сразу пять копий. Всего текста получилось семьдесят две страницы. Самый четкий экземпляр, на котором некоторыми буквами даже дырки в бумаге пробил от усердия сдал в редакцию «Знамени», второй в «Юность», третий в «Новый Мир», а четвёртый в «Москву». Экземпляр с еле различимым текстом оставил себе. В редакциях заверили, что в течение месяца с рукописями бегло ознакомятся и примут решение о наличии или отсутствии интереса к предложенному. В «Юности» и в «Москве» предъявили претензии, что предоставил не первый экземпляр. При этом в «Юности» согласились просмотреть текст, а в «Москве» доже рассматривать отказались, сославшись на то, что я явно нарушаю принятый порядок, не предоставлять одно произведение в разные издательства.
Вскоре из «Нового мира» пришло почтовое извещение, что материал заинтересовал журнал, и текст передан для работы с ним сотруднику Ларину.
То, что к моему труду проявили интерес в редакции такого журнала, обрадовало несказанно. Все литературные журналы того времени были неимоверно популярны. Подписаться или приобрести любой из них считалось большим везеньем. Читали мы их в основном только в библиотеках.
А «Новый мир» негласно считался главным из всех, потому как в нём публиковались и Твардовский, и Симонов, и Шолохов, и Чингиз Айтматов. Вообще, на мой взгляд, не было никого из самых знаменитых, которые бы не были представлены своими произведениями в этом журнале.
Он ещё и успел зарекомендовать себя как независимый и непокорный властям ещё даже до хрущевской «оттепели». Поэтому все просвещённые считали его представляющим нашу современную классику, а оппозиционеры восторгались тому, что здесь не боялись публиковать работы Солженицына, или нашумевшую статью Николая Шмелёва «Авансы и долги», которая резко и аргументировано критиковала экономическую политику руководства страны.
До конца ещё не веря в удачу, поехал в редакцию. Встретился с Сергеем Ивановичем. Он сказал, что рукопись у него недавно, и он её ещё не всю прочитал, но у него уже есть некоторые предложения. Предложил поменять очередность изложения некоторых событий. И спросил, не буду ли я возражать, если он внесёт изменения в некоторые диалоги и описания. Я конечно же был согласен.
Потом ещё два раза приезжал к Ларину. В результате мой текст очень заметно изменился. Диалоги стали более живыми и естественными. А моё косноязычие и украинский стиль построения предложений теперь стали незаметными. Не мог нарадоваться тому, что получилось из моего текста после его переработки.
Редактор отдела публицистики Ярошенко утвердил текст к публикации, и его передали главному редактору на предмет согласования размещения в одном из следующих номеров журнала. Радовался тому, что скоро мои мысли и предложения будут обнародованы, что на них могут обратить внимание, и используют для полезных перемен в стране. Но это теперь уже как бы и не таким уж важным казалось.
Неожиданно обнаружились признаки «звёздной болезни»! Не мог скрывать гордости, что мои записки будут опубликованы в самом почитаемом журнале страны. В журнале, присутствие в котором становилось очень заметным событием. К тому же, теперь журнал приобрёл такую популярность и так увеличил свои тиражи, что даже на телевидении отмечали, будто бы такие огромные тиражи являются совершенно неожиданными для толстого литературного журнала.
И я уже мечтал, что благодаря этому, получу всесоюзную известность. И на основе своих дневников смогу написать и издать большими тиражами десятки книг правдиво, без приукрашивания и политиканства, описывающих, как и чем жили люди в нашей стране, как менялись условия жизни, менялись наши представления и отношения в обществе вообще, и между руководителями, между друзьями и между родственниками в частности, какие события «испортили» многих руководителей, и что поддерживало у населения патриотизм и стремление к справедливости, чтобы помочь этими публикациями лучше понять то, на что указывал Копачёв – на изменения нашего формируемого веками менталитета. Был уверен, что примерами из того, что рассказывали родители и знакомые, из того, что видел сам и в чём участвовал, смогу обеспечить дополнительными аргументами его утверждения и предложения.
Поэтому извещение о том, что моя рукопись отклонена редакцией было для меня как гром среди ясного неба. Помчался в Москву. Встретился с Залыгиным. Сергей Павлович, не спеша и как-то устало, пояснял, что не сомневается в достоверности всего изложенного мною. Но считает, что события и оценки поступков героев я изобразил предвзято, потому что, видимо, был обижен на руководство района, не согласившееся поддержать мои предложения.