Евгений Мисюрин – Нелюди (страница 31)
— Ты не понял, Юраба, — резко сменил стиль общения Траутмен. — Я тут подумал… ты такой умный. И серьёзный. Поэтому, если мы пойдём вместе, может, мама Эсси и меня воспримет лучше.
— Я понял вашу задумку, Уильям. И, обдумав, нахожу её интересной. Мне никогда прежде не доводилось бывать на подобных церемониях в европейских семьях, так что, — японец вдруг задорно подмигнул и широко, совершенно не по-японски улыбнулся. — Сочту за честь.
— То есть, договорились?
— Не спеши, Уильям. Лучше подскажи, что одевать, что с собой брать?
— Ой, точно! Надо же подарки купить. Маме, там, папе. Ну, папе понятно — стоит подарить хорошее вино, испанцы его любят, а вот что дарить маме?
— Попробую помочь. У себя на родине я подарил бы красивую безделушку и обязательно написал стихи.
— Юраба, ты гений! Красивый маленький холст, на нём японский стих этими вашими иероглифами. Клянусь крыльями моего «Меридиана», тёща эту штуку на стену повесит и будет гостям показывать. А какой стих?
— У вас так ценят японскую поэзию? — удивлённо спросил Юраба.
— Не столько саму поэзию, сколько необычность исполнения. Слушай, а давай вот это, про вишню? Ну, то, что ты мне вначале рассказывал.
— Согласен, строки неплохие. Но, приходя в дом, нужно проявить уважение к хозяевам.
— Но ты же сможешь? Напишешь? А я пока холст найду, я знаю, где он может быть.
— Хорошо, я постара… — но говорить было уже не с кем. Уильям Траутмен третий умчался.
Юраба корпел над стихами больше двух часов. Оказалось, что писать на заказ, по необходимости, гораздо труднее, чем по вдохновению. Однако, как известно, кто очищает пруд от водорослей, у того и рыба водится.
В итоге Юраба Ринеру вывел строки, под которыми не постеснялся бы подписаться и на родине.
Некоторое время японец с довольным видом рассматривал получившиеся строки, но затем погрустнел. Уильям, конечно же забудет купить кисточку и тушь. Да и где их можно взять в Нью-Рино? Надо было срочно выходить из создавшегося положения.
Идея родилась внезапно, и была она так органична и проста, что Юраба даже удивился, почему не подумал об этом сразу. Он вышел из номера и твёрдым шагом направился к коридорному.
— Добрый день. Могу я взять на время утюг?
Чернокожий молодой человек с удивлением смотрел на странного постояльца, затем широко улыбнулся, показав ряд ослепительно белых зубов и предложил:
— Пожалуйста, принесите вашу одежду, горничная тут же погладит всё, что надо. Или можете вызвать обслуживание в номере. Тогда она придёт с утюгом прямо к вам.
— Простите, я не объяснил, — вежливо, но твёрдо продолжил японец. — У меня на родине есть старая традиция. И чтобы её исполнить, мне нужен утюг. Всего на несколько минут. Обещаю, что верну инструмент в целости и сохранности.
— Надо же, никогда не слышал о старинных традициях с электроинструментом.
— Вы правы. Следовало бы пользоваться раскалённым в костре камнем, но я решил, что жечь огонь в номере будет не совсем правильно… — Юраба с трудом сдерживал хитрую улыбку.
— Да, конечно. Утюг гораздо удобнее. Сейчас принесу.
Через минуту японец довольной походкой возвращался в номер, размахивая тяжёлым утюгом. На губах его светилась довольная улыбка.
Он залез в недра чемодана и вынул отличные итальянские туфли, привезённые со старой Земли и ни разу ещё не надетые. Самое ценное в этой ситуации лежало внутри них. Два больших смятых листа рисовой бумаги, которая так хорошо впитывает влагу. Ринеру решил, что сделает подарок в самом что ни на есть японском традиционном стиле.
Он заварил крепкий чай из собственных запасов, затем разгладил утюгом лист почти прозрачной бумаги, и аккуратно, своей бритвой, нарезал немного меховых волосков с боковин дивана. А после тщательно их отсортировал, отобрав примерно равные по длине и толщине.
Почти полчаса ушло только на заточку карандаша. Точнее, на доведение его до нужной формы и толщины. Японец ловко примотал к получившейся палочке одинаковые волоски и долго и тщательно подстригал свою самодельную кисточку маникюрными ножницами, доводя её до требуемого размера и остроты.
Наконец, он с удовлетворением оглядел импровизированный инструмент. Таким уже можно писать.
С хитрой улыбкой Юраба безжалостно скомкал только что поглаженный лист, тщательно вымочил его в чашке с чаем, и снова прогладил утюгом. Бумага приобрела желто-коричневый, неровный цвет, оставшись кое-где почти белой. Ринеру удовлетворённо кивнул.
В маленьком чайнике ещё оставалась крепкая заварка. Юраба макнул в него свою самодельную кисть и для пробы провёл по бумаге тонкую линию. Сначала появилась лишь мокрая полоса, но с помощью утюга японцу удалось превратить её в ярко-коричневую черту.
Отлично. Передвинув стол поближе к окну, Ринеру удобно присел, подогнув под себя одну ногу, поставил перед собой вместо чернильницы чайник, и, стараясь не допускать ошибок и неровностей, тщательно и не спеша, вывел каллиграфическим почерком стихотворные строки. В письме японец использовал только классические витиеватые иероглифы кюдзитай. Получилось красиво.
Он подождал, пока жидкость немного впитается, затем поставил на лист утюг, стараясь не размазать свежие символы. В итоге тонкая рисовая бумага оказалась в три вертикальные строки покрыта замысловатыми, мастерски выписанными коричневыми иероглифами.
Из второго листа, вспомнив школьные уроки оригами, он ловко свернул маленький плоский домик с двумя одинаковыми башенками по краям. Затем основательно вымочил получившуюся безделушку в чае и просушил утюгом, безжалостно придавливая к поверхности стола, чтобы добиться плоской формы.
Мысленно похвалив себя, Юраба тщательно осмотрел рабочую поверхность утюга. Чисто. Инструмент можно было возвращать.
Осталась мелочь. Ринеру долго колебался, но затем, кровожадно щёлкая маникюрными ножницами, вытянул из внутренней части собственного галстука десяток красных шёлковых нитей, сплёл из них тонкий шнур, и подвесил на него коричневый домик примерно так, как раньше цепляли на документы сургучную печать.
На обратном пути от коридорного на японца налетел запыхавшийся Уильям.
— Вот, — он гордо протянул свёрнутую в трубочку грубую джутовую тряпку.
— Спасибо, Траутмен, но это не совсем то, что надо. Пойдём в номер, я покажу тебе, что у меня получилось.
Уильям долго разглядывал свёрнутый в трубочку лист, не решаясь взять его в руки. Наконец, он поднял на Юрабу умилённые глаза и осторожно спросил:
— Это что, старинное?
Японец широко улыбнулся, легко встряхнул своё творение, отчего рулон развернулся и коричневый бумажный домик запрыгал на тонком витом шнурке. Затем хитро глянул на товарища и голосом профессионального экскурсовода продекламировал:
— Обратите внимание. Перед вами главный тронный девиз дома старинной династии Нете, работы знаменитого мастера Ятаки Немогу. Предмет датируется концом прошлого или началом нынешнего тысячелетия, и выполнен в знаменитой японской чайной манере.
Траутмен аж присел от впечатления, с трудом позволил себе коснуться болтающегося оригами, а Юраба, еле сдерживая смех, продолжал:
— При тщательной экспертизе учёным удалось установить возраст изделия. По окончательным оценкам специалистов, он составляет от двадцати до тридцати минут.
И, со смехом глядя в круглые, как в аниме, глаза Уильяма, пояснил:
— Это я сделал. Только что. Красиво?
Он повертел лист перед лицом изумлённого приятеля, демонстрирую то одну, то другую сторону. Затем приподнял на ладони прицепленный бумажный домик, и отпустил, отчего тот закачался на шнурке.
— Ты!?
— Мастер Я-так-и Не-могу, — по слогам произнёс японец.
— И династия Не-те! — теперь Траутмен в голос расхохотался. — Ты молодец, Юраба, они обязательно купятся на эту фишку.
Японец совершенно не разделял авантюризма приятеля. Он укоризненно посмотрел тому в глаза и внятно, почти по слогам поправил:
— Ты не понял, — затем продолжил уже обычным тоном. — Я не собираюсь выдавать своё творчество за древность. Зачем начинать знакомство с обмана?
— Ты прав, ты прав, — задумчиво, но немного недовольно согласился Уильям, — А что здесь написано?
Юраба с чувством продекламировал стихотворные строки сначала по-японски, затем повторил на английском.
— Красиво. Особенно, когда по-вашему. Там даже рифма есть. Им обязательно понравится. Ну что, пойдём?
— Дай мне собраться. Десять минут.
Хесус де Роньё стоял в большом светлом холле своего дома и смотрел на вошедших молодых людей с неопределённой полуулыбкой. Рядом, взяв мужа под локоть, стояла его жена, Анарда. Эсмеральда открыла дверь и удивлённо шагнула назад, не видя любимого.
Юраба вошёл первым, на этом настоял Уильям, честно признавшись, что побаивается. Он с уважением поклонился хозяевам, сделал шаг в сторону, пропуская главного виновника, и теперь стоял, не зная, что делать.
Траутмен достал из сумки бутылку настоящего Хереса, сделанного на старой Земле, и с небольшим поклоном протянул подарок главе семьи. Японец быстро смекнул что делать, с великими предосторожностями достал из сумки свёрнутый в рулон и уложенный в тряпичный мешочек из-под левой кожаной туфли, свой подарок. Ловко развернул, и с чувством продекламировал стихи сначала на японском, затем перевёл на английский.