Евгений Миненко – Сатанизм настоящий (страница 35)

Происходит разрыв с тем самым тихим знанием «я есть и меня держат».

И чтобы больше никогда не стоять над пропастью без защиты,

внутри принимается то самое, невидимое,

но судьбоносное решение:

«Я больше не доверяю.

Я буду держать всё сам.

Я буду заранее бояться всего,

чтобы ничего не застало меня безоружным.»

Это решение отделяет тебя:

от глубины,

от живого сердца,

от спонтанности,

от того самого внутреннего «да» жизни.

И связывает

с одной единственной силой,

которая отныне будет диктовать тебе всё —

с страхом.

11. Отсюда – начало сатанизма как режима

То, что ты потом назовёшь «сатанизмом» —

сознание в плену дуальности и страха —

начинается не с чёрных обрядов и не с проклятий.

Оно начинается с маленького ребёнка,

который однажды решил:

«Жизнь не держит.

Любовь может исчезнуть.

Мою боль никто не выдержит.

Значит, моим единственным настоящим защитником будет страх.

Я дам ему право управлять мной,

лишь бы больше не чувствовать так.»

С этого момента

страх получает ключи от дома.

Он решает:

кого впустить,

сколько чувств позволить,

какие мечты сразу отрезать как «опасные»,

какие шаги объявить «нельзя»,

на каких людей до смерти зависнуть,

где любое «нет» мира читать как смертельное отвержение.

Глубина всё ещё есть.

Она никуда не исчезла.

Но она заперта за этим обетом.

И пока этот древний детский контракт не будет увиден,

страх останется твоим негласным богом,

а сатанизм – не «учением где-то там»,

а простым способом жить:

«лучше я сам себя убью заранее,

чем доверюсь и снова упаду».

Эта глава – не для того, чтобы обвинить родителей, мир или себя.

Она для того, чтобы ты увидел:

страх, который сейчас рулит твоими решениями,

– не «характер» и не «особенность психики».

Это когда-то очень логичное,

очень понятное,

очень человеческое решение маленького тебя:

«я не верю, что жизнь выдержит меня.

поэтому командовать будет страх».

И если ты хоть в одном месте внутри

почувствовал отклик на эти слова —

значит, трещина, в которую когда-то вошёл страх,

снова стала видимой.

А то место за ней —

глубина,

которая всё это время

не переставала ждать,

когда ты однажды скажешь: