Евгений Меньшенин – Сердце, полное гвоздей (страница 7)
На следующий день ближе к вечеру Вика позвала меня в торговый центр. Просила помочь с выбором подарка для мамы. Оказалось, что у ее мамы день рождения ровно через десять дней. Мы купили шарф.
Потом я проводил Вику до общежития. По дороге мы болтали.
Тогда я спросил, почему она хочет открыть институт мозга? Откуда такое желание?
Она снова показала шрам на плече и сказала, что на самом деле она не падала с лестницы — это бабушка по маминой линии ударила ее ножом, когда Вике было десять лет. Вика любила бабушку и часто навещала ее после школы, помогала по дому и в огороде. Бабушке было восемьдесят лет, и она иногда забывала имена, какой сейчас год, путала осень с весной или забывала, что она старушка и что у нее уже подрастают внуки. Однажды Вика принесла лекарства бабушке, но та с порога накинулась на Вику, надела мешок на голову и принялась душить. Вика кое-как отбилась и скинула мешок с головы. Бабушка схватила нож и ударила. Повезло, что попала в плечо, а не в шею. Вика выскочила из дома и, ревя во все горло, бросилась домой. Тогда она и узнала, что такое старческое слабоумие и что оно делает с человеком. А ведь когда-то это была ее любимая бабушка, с которой они ходили в лес за грибами и ягодами, которая читала ей на ночь сказки и переодевалась в разные костюмы на Новый год. Вика сказала, что этот эпизод так сильно повлиял на нее, что она задалась целью стать врачом и изучить болезнь, которая превращает любимых бабушек в агрессивных старух, которые кидаются на детей с ножом. Кто знает, сказала она, может быть, у нас получится совместными усилиями найти лекарство от старческого слабоумия и помочь многим людям.
Я уважал ее за такое рвение и преданность делу.
— И вообще, — сказала Вика, — мне очень интересно все, что связано с мозгом.
Она рассказала историю про мужика, которому в девятнадцатом веке на подрывных работах пробило насквозь голову металлическим штырем. Штырь вошел в районе щеки и вышел из макушки черепа. Самый прикол был в том, что мужик умер через двенадцать лет! И это в девятнадцатом веке! Ему повезло, что им занялся мужчина, который был военным врачом, тот оказал пострадавшему помощь, хотя сначала даже не поверил, что мужик проживет хотя бы час. Но он не умер, и даже больше, он умудрился устроиться на новую работу с дырой в голове.
Когда мы подошли к общежитию, я поцеловал Вику в губы. Она ответила.
Так мы начали встречаться. Мне хотелось предложить ей переехать ко мне, но я себя останавливал. Нельзя было торопить события. Слишком долго я добивался Вику.
В октябре того же года, когда в стране начался экономический кризис и нефть сильно упала в цене, через неделю после получения мной военника, в котором стоял штамп, что я не годен к службе, случилась беда.
Позвонил отец и сообщил, что мама прошла обследование и на снимках мозга обнаружили пятно. Результаты анализов показали, что это злокачественная опухоль. И она неоперабельная.
— Слишком поздно заметили, — сказал отец.
Я промахнулся мимо стула и сел на пол.
Отец сказал, что он впервые за свою жизнь начал молиться.
Последние несколько месяцев мама плохо себя чувствовала. У нее постоянно болела голова, она испытывала ужасную усталость, перестала работать в саду, хотя раньше ей нравилось ухаживать за цветами. Несколько месяцев она пролежала в кровати с тотальной апатией, практически не вставая. Она периодически посещала психиатра, и пропивала курсы антидепрессантов, но они не помогали. Врач отправил ее на МРТ. И выяснилось, что проблемы со здоровьем были вызваны опухолью в мозгу.
Я не знал, что сказать. Хотелось выть.
Отец дал трубку маме, и я поговорил с ней. Она сказала, что чувствует себя нормально, только ей ничего не хочется, нет настроения, все кажется бессмысленным, и она испытывает постоянную усталость, что иногда даже до туалета дойти стоит ей огромных усилий.
Мама интересовалась, как у меня дела в связи с развернувшимся кризисом, но я не хотел говорить о своих делах, теперь все мои проблемы казались неважными на фоне ужасной новости.
Позже я написал об этом Вике, и она ответила, что ей очень жаль и что она может приехать, чтобы побыть со мной. Но я сказал, что заеду к ней завтра, а сегодня я лучше забудусь сном.
Я просидел на диване, пялясь в точку, несколько часов, думая о том, что ждет нас впереди, представляя маленький комочек, растущий в голове мамы. У этого комочка не было зубов, но он мог откусить огромный кусок от жизни. Он убивал маму, медленно и мучительно.
Я вспоминал детство, как мама сидела со мной, когда я болел, носила к постели таз, когда меня тошнило, давала таблетки и микстуры, вытирала лоб при высокой температуре, включала мультики про Тома и Джерри и Багза Банни на видеомагнитофоне. Вспоминал, как она учила меня продевать нитку в иголку, шить разными способами, готовить жареную картошку. Вспоминал, как мы с ней ходили по магазинам за джинсами и кроссовками, как ходили в походы, и она мазала меня мазью от комаров, как говорила заправлять штаны в носки, чтобы не подцепить клещей. Вспоминал, как в седьмом классе ее вызвали в школу, потому что я разбил окно. Она не стала меня ругать. Сказала, что дети шалят, и это нормально. Она просто заплатила за стекло. Вспоминал, как мы собирали грибы в лесу, и я нашел тритона в луже. Она сказала: «Фу, ужас какой, не трогай эту жуткую штуку». А я сказал: «Мама, не бойся, это же просто тритон».
Моя родная мама умирала, и внутри меня что-то умирало вместе с ней.
Я не мог этого допустить. Ей было всего лишь пятьдесят пять лет, ей было рано умирать.
Я достал нож из сейфа. Все как обычно: жгут, полотенце, спирт. Немного водки для смелости. Перетянул. Выставил средний палец. Приготовился. Несколько минут решался. Прикидывал варианты, но убедился, что выхода нет. Опустил. Кровь заливала стол. Боли не было. Тошноты тоже не было — видимо, я уже привык отрезать пальцы. Я перевязал руку полотенцем.
По двери кухни пробежал перестук когтей. По ту сторону была темнота. Существо в балахоне — или в чем оно там было — стояло на пороге.
— Отдай мне подношение.
Я бросил палец в мешок, мельком подумав, а не лежат ли там все еще мои предыдущие пальцы? А не лежат ли там пальцы деда? И куда оно их уносит? И что с ними делает? Пожирает? А может быть, оно делает из них какую-нибудь поделку, например, человека с тысячью пальцами и тысячью руками?
— Я хочу, чтобы мама выздоровела полностью, — сказал я.
Оно склонилось над мешком и сказало:
— Этого недостаточно.
— Что? — удивился я, думая, что потеря пальца и так слишком много — по крайней мере, для меня.
— Недостаточно, — повторило оно.
— Сколько надо? — простонал я.
— Еще два пальца.
Меня обуял ужас. Это что, я останусь без руки? Я мог бы отказаться, но тогда получается, я зря отрезал средний палец?
Я не стал долго думать. Сделал то, что оно требовало, и бросил пальцы в мешок. Оно обернулось и исчезло во мраке коридора. Звук его шагов напоминал перестук ног огромной сороконожки. Меня пробрала дрожь. Потом свет зажегся.
Я, едва соображая, истекая кровью, отправился в больницу на такси. По дороге несколько раз потерял сознание. Таксист, смотря в зеркало заднего вида, спросил:
— Мужик, ты как?
Я произнес заплетающимся языком:
— Отхреначил пальцы на руке и отдал огромному жуку… Как думаешь, как я? Хреново, мужик.
Голова кружилась, и я едва дошел до кабинета врача. Можно сказать, дополз. Без лишних слов миновал очередь, где сидела женщина и девочка, которая держала у груди перебинтованную руку, ввалился в кабинет, где какому-то мужику перевязывали голову, и потерял сознание.
Я даже не стал придумывать оправдания, а просто сказал: «Отрезал». Врач кивнул, будто к нему каждый день приезжали пациенты, которые отрезали себе пальцы.
Потом я несколько дней лежал в больнице. Меня кололи антибиотиками и болеутоляющими. Ночами я почти не спал, лежал в полубреду, и в голове вертелись мысли. Теперь у меня не было руки. Точнее, рука-то была, но вот что я ей мог делать? Подпирать подбородок? Дать пощечину? Было обидно, что все так вышло, но я очень надеялся, что с мамой все будет в порядке.
В какую-то ночь в больнице приснился дедушка. Он отпиливал мою руку ножовкой, а я говорил: «Дед, ты уверен, что так надо?» Он отвечал: «Да, сейчас закончим с этой и перейдем к другой». У него вытекали мозги из проломленного черепа.
Я сказал: «Дед, ты же умер? Почему ты приходишь ко мне?»
А потом проснулся в поту.
Вика навещала меня несколько раз. Она приносила еду и вкусняшки. Она обнимала меня и целовала и желала скорейшего выздоровления.
Узнав, что я лишился еще трех пальцев, она довольно сдержанно спросила, что случилось. Я сказал:
— Отдал пальцы, чтобы спасти маму.
Я готов был рассказать ей секрет, если бы она спросила. Но она лишь сказала:
— Иногда судьба пинает нам под жопу. Но ты молодец, что не теряешь присутствия духа.
Я никак не мог к этому привыкнуть, что люди игнорируют ту легкость, с которой пропадали мои пальцы. Неужели то существо, которое забирало отрезанные конечности, насылало на них морок и они просто не понимали, чего стоит человеку остаться без пальца? Это, знаете ли, неудобно и обидно. А еще обрубки ужасно болят и чешутся, особенно по ночам.
Через несколько дней позвонил отец и радостным голосом сообщил, что пришли результаты анализов, и оказалось, что врачи что-то напутали, ну как обычно в региональных больницах бывает, и на самом деле опухоль доброкачественная и не такая уж и большая. Теперь нужно подобрать подходящие препараты для лечения. Я спросил: может, маме переехать в Москву? Здесь лучшие врачи в России. Папа сказал, что они и так поедут в Москву на консультацию по препаратам. Но мама не хочет оставаться там, она хочет быть дома. Дома и стены лечат.