Евгений Мамонтов – Тьма: Начало (страница 2)

Она из последних сил пыталась уползти от него, цепляясь за треснувший асфальт онемевшими пальцами. Каждое её движение отдавалось жгучей болью по всему телу, но страх был сильнее боли. Он разъедал её изнутри, не давая ни секунды покоя. Она дышала короткими, рваными вдохами, будто воздух превращался в лёд ещё на пути к её лёгким.

Она была в ужасе. В настоящем, животном ужасе, который парализует, но одновременно заставляет тело двигаться быстрее, чем оно может.

Она хваталась за жизнь, как утопающий за дрейфующую доску – отчаянно, судорожно, без мыслей о том, выдержит ли она этот последний рывок.

В её голове метались обрывки мыслей, изломанные, хриплые, будто говорили они уже не слова, а чистый страх:

– Неет! Нет! Неет! Я не должна умереть тут! Не должна!

Пусть вселенная рухнет, пусть ночь сожмётся вокруг неё до размеров могилы – но она не должна умереть здесь. Не так. Не сейчас.

Она знала – или, может, просто чувствовала – что ей не выжить. Что туман становится всё тяжелее, ноги всё холоднее, а сердце всё тише. Что огромная тень позади неё движется неумолимо, как сама смерть.

Но всё равно продолжала сражаться. Продолжала ползти. Продолжала жить.

Потому что где-то глубоко внутри неё жило нечто большее, чем страх. Что-то, что не давало ей опустить голову и сдаться. Что-то, что удерживало её в этом мире, несмотря на холод, боль и темноту.

Не долг. Не надежда. Не мечта.

А миссия.

Самая простая и самая тяжёлая в мире:

выжить.

Она не могла умереть. Не имела права.

Ее или что-то – или кто-то – ждал её впереди. И ради этого она ползла дальше, даже когда мир вокруг начинал растворяться в чёрной пустоте.

Рыцарь не торопясь шагал за ней. Тяжёлые шаги звучали ровно, спокойно, почти лениво – так ходит тот, кто уверен, что жертва никуда не денется. Он не спешил. Он будто наслаждался тем, как она ползёт, цепляясь за землю, оставляя слабые, тонкие полосы на сыром асфальте.

Он двигался по кругу, обходя её то слева, то справа, как тень, что изучает каждое её движение. Девочка чувствовала его присутствие прежде, чем слышала шаги – по тому, как воздух вокруг нее становился холоднее, гуще, тяжелее.

Её дыхание срывалось в тихие всхлипы, и в какой-то момент она просто закрыла глаза и продолжила ползти вслепую.

Но остановилась сама смерть.

Он приблизился бесшумно. Туман будто расступился перед его доспехом.

И внезапно – резким, но не спешным движением – он ухватил её за голову. Его пальцы, холодные как железо, сомкнулись на её черепе, будто могли раздавить его одним нажатием.

Она вскрикнула. Не голосом – душой. Этот крик был рвущим, отчаянным, последним.

Надрывный, как у животного, которого подняли за шкирку перед тем, как сломать.

Она билась в его хватке, пальцы хватали воздух, силы не хватало, чтобы дышать. Ноги дёргались, тело выгибалось, но силы уже уходили. Всё превращалось в дрожащие осколки боли и ужаса.

И в голове, почти заглушённый собственным криком, пронзил один-единственный вопрос – холодный, беспомощный, до слёз человеческий:

– За что мне такое…? Чем я заслужила?..

Её мысли становились всё тише. Мир темнел. А рыцарь держал её так легко, будто она была не человеком… а сломанной игрушкой, которую он ещё не решил – бросить или добить.

1.2 Шесть месяцев назад

Школа-интернат для трудных детей.

Здание гудело, как улей. В коридорах бегали воспитатели, хлопали двери, кто-то раздавал распоряжения громким, взволнованным голосом. Дети переглядывались – кто-то смеялся, кто-то пытался выглянуть в окна, понять, что происходит.

Сегодня приезжал кто-то важный. Слишком важный, чтобы это было просто визитом.

Но на улице было так тепло, что даже напряжение внутри стен казалось несерьёзным. Солнце стояло высоко и ласково касалось кожи, обволакивало мир ярким золотым светом. Летний воздух пах зеленью, горячим асфальтом и пылью с футбольного поля.

На фоне этой суеты девочка стояла в саду интерната – в месте, куда редко кто доходил, поэтому здесь было тихо, почти сказочно тихо.

В руке она держала одуванчик. Солнечный свет делал его белые пушинки почти прозрачными.

Она смотрела на него и думала:

«Даже плохой день это не испортит… Не может испортить. Не сегодня.»

Она улыбнулась – настоящей, тёплой улыбкой, от которой на щеках проступились едва заметные ямочки. Её глаза отражали небо, будто в них поселилась маленькая капля летнего света.

Она поднесла одуванчик к лицу, закрыла глаза… и мягко подула.

Пушинки взлетели в воздух. На миг они зависли, как маленькие серебристые искры, а потом разлетелись по саду, оседая на траве, на клумбах, на волосах девочки. Они летели легко, свободно, будто несут свои тайные семена в новые места, чтобы однажды снова превратиться в жизнь.

Девочка смотрела им вслед, не замечая, как воспитатели уже зовут её внутрь. Не замечая обеспокоенных взглядов. Не замечая, что мир, такой тёплый и солнечный, готовится изменить её жизнь.

Она была счастлива. И верила, что впереди у неё будет лето, солнце, цветы…

Она ещё не знала, что это – один из её последних по-настоящему тёплых дней.

Он приехал. Тот самый человек. Тот, чья тень преследовала её даже в солнечные дни. Тот, кто словно держал её жизнь на коротком поводке, не позволяя ей просто… жить.

Суета в здании внезапно стихла, как только он вошёл в интернат. Дети поутихли, воспитатели выпрямились, будто их затянула невидимая струна. Воздух стал плотнее, тяжелее.

Он распахнул дверь её комнаты без стука – как всегда. Будто стук был чем-то, чего она заслуживает, а он – нет.

Мужчина прошёл к её кровати, присел рядом, слишком близко. Люси напряглась и тихо, почти незаметно, отодвинулась.

Он тут же придвинулся обратно – с той же мерзкой, липкой уверенностью. Она снова отодвинулась, отворачивая лицо, будто пытаясь отгородиться от его взгляда хотя бы стеной воздуха.

Он ухмыльнулся. Достал папку. Встал. Начал чертить что-то в документах – резкие, злые штрихи ручки резали бумагу так, будто она была виновата.

– Очень жаль, Люси, – сказал он сухо, даже не глядя на неё. – Уже тринадцать лет сегодня исполнилось… а ты всё такая же.

Он цокнул языком, раздражённо, как будто она – ручной зверёк, а не человек.

Потом повернулся к ней, наклонив голову, словно изучал её реакцию.

– Знаешь, Люси… – его голос стал мягче, но так фальшиво, что от этого становилось ещё страшнее. – Я бы хотел нормально поговорить с тобой. Смотря в твои глаза. Понимаешь?

Её плечи напряглись ещё сильнее. Она не ответила. Даже дыхание стало тише.

И вдруг – он резко, почти с яростью, бросил папку на пол. Бумаги разлетелись, ручка стукнула об линолеум. Он выпрямился в один рывок и взревел так громко, что стены будто дрогнули:

– Ты это понимаешь?!

Его крик ударил по ней, как камень. Люси сжалась, прижав локти к телу, взгляд в пол, сердце забилось так быстро, что казалось – оно пытается убежать из её груди.

Снаружи кто-то в коридоре замолчал. Никто не вошёл. Никто не остановил его.

В этот момент она впервые почувствовала то самое… то тёмное, холодное чувство, которое шесть месяцев спустя заставит её ползти по ночной улице, цепляясь за жизнь из последних сил.

Тень начала расти здесь. В этой комнате. С этим человеком.

С того дня, когда солнце ещё грело кожу… но уже не согревало сердце.

Прошло несколько дней. Он снова заходил к ней – как будто проверял не здоровье, а трещины, которые появлялись в её душе.

На столе лежали её рисунки. Тёмные силуэты, закрывающие солнце. Высокие фигуры, похожие на людей, но без лиц. Фон – размазанный, будто свет сам боялся их касаться.

Он просматривал их медленно, тщательно, а на лице у него появлялось довольное выражение. Не забота. Не удивление. Скорее… удовлетворение, словно он увидел то, что хотел увидеть.

– Эти тени, которые закрывают свет… – протянул он с улыбкой, в которой не было тепла. – Это так забавно. Она точно ещё считается нормальной?

В комнате находилась и одна из воспитательниц – добрая женщина, которая всегда пыталась защищать Люси, как могла.