Евгений Лисицин – Эльфийский маскарад (страница 2)

— Косплей, — пробормотал себе под нос. — В моей квартире в два часа ночи появилась красивая косплеерша. А бабушку она, надо полагать, съела.

— Ты поднял мои яблоки из грязи, — произнесла она торжественно. — Искал для меня дом, которого нет. Просил за меня тех, кто не помог, напоил горячим чаем, накормил, отдал свою постель, а сам лёг на пол. Ты не отвернулся, Александр. А ещё ты назвал меня красивой.

— Я представлялся Сашей, — зачем-то поправил её. Мозг цеплялся за мелочи, потому что крупное в голову пока не помещалось.

— Саша — это для мира. — Она чуть качнула головой. — Для меня ты Александр.

— Допустим. — Я осторожно, не сводя с неё глаз, опустился на подлокотник старого кресла. — А вы тогда кто? И зачем весь этот… спектакль с яблоками?

— Дары не раздают просто так. Изобразить сочувствие легко, а по-настоящему сопереживают очень немногие. Уже целую луну я хожу по этому городу от двери к двери, от сердца к сердцу. Иные не замечали меня вовсе, иные видели и ускоряли шаг. Кто добрее, совал монету, бумажку и бежал прочь, довольный собой. Я искала того, кто не бросает на середине пути. — Девушка поднялась, и от неё дохнуло сухим жаром, как от открытой духовки. — Ты не бросил меня ни у лужи, ни у чужого дома, ни у ночного порога. За твою доброту, Александр, тебе положена награда.

— Слушайте, я не понимаю…

— Поймёшь, — пообещала она почти ласково. — Прими же плату, Александр. Увидь этот мир настоящим!

Её пальцы легли мне на веки, тёплые и лёгкие. Мир вспыхнул золотым светом, я увидел всё и сразу, а потом меня попросту выключили.

Будильника я не услышал совсем, разбудило меня слабое позвякивание, доносящееся с кухни. Я нашарил телефон. Блин, восемь двадцать! Элина Викторовна ждала меня к девяти! Хотя планёрка в девять тридцать, может, пронесёт. Я буквально взлетел со своего дивана, откинув одеяло, то самое, которое вчера стелил себе на коврике… и на этой детали мозг споткнулся.

Значит, сон? Надо же, какой подробный, немудрено, что я впервые за три года не услышал будильник.

Она сидела на подоконнике, завернувшись в мой любимый клетчатый плед. Те же серебряные волосы, острые уши, босые ступни на батарее и кожа необычного оттенка. Смотрела, как за окном идёт снег, и болтала ложкой в кружке с моим кефиром. На звук шагов тёмная эльфийка обернулась и царственно кивнула, слегка наклонив голову сантиметра на два. Так здороваются с прислугой.

Гм, не сон. Ну ладно, разбираться будем вечером, а сейчас умыться за две минуты, найти чистую рубашку, отряхнуть ботинки… Гостья наблюдала за моими метаниями с подоконника с научным интересом, не забывая про кефир.

— Так, — сказал я, запрыгивая во второй ботинок. — Я на работу, вернусь вечером, и ты мне всё объяснишь. Сиди здесь, дверь никому не открывай.

— Куда же мне идти? — резонно заметила она. — Здесь тепло и есть простокваша.

— Это кефир. И вот ещё что. — Я снял с полки ключи. — Я тебя закрою снаружи, — честно предупредил девушку. — Замок старый, изнутри без ключа не открывается. Не обижайся, я тебя знаю меньше суток.

— Разумно, — одобрила она. — Дом следует беречь. Ступай и поспеши, солнце уже высоко.

Солнце, к слову, и не думало показываться из-за тёмных туч, ноябрь на дворе, но спорить я не стал. Дверь запер на два оборота и подёргал ручку. Держит.

В лифте ехала соседка с третьего с заспанным йорком под мышкой. Обычная соседка, обычный йорк. Я чуть не обнял обоих. Никаких тебе странных косплеерш.

А у мусорки стоял Петрович из пятого подъезда в трениках с вытянутыми коленями, с пакетом, всё как всегда, только теперь ростом в два с лишним метра, с зелёной кожей и выпирающими из-под нижней губы клыками. Ну вылитый орк из игрушек, в которые я обожал рубиться в восьмом классе!

Я споткнулся на ровном месте.

— Здоров, сосед, — прогудел Петрович всегдашним своим голосом и закинул пакет в бак.

— Доброе… утро.

До остановки я бежал трусцой, лавируя между лужами, и чуть не пропустил главное. У перекрёстка трое рабочих в оранжевых жилетах перекладывали плитку, логично ведь ремонтировать дороги в ноябре! Все были мне по пояс, зелёные, ушастые, и переругивались между собой весело и складно. Прохожие обтекали их, уткнувшись в телефоны, никто не оборачивался, ни один человек.

В трамвае всё стало только хуже. Кондукторша, отрывая билет, подняла на меня жёлтые глаза с вертикальными кошачьими зрачками, и я улыбнулся ей так старательно, что заболели щёки. Через два сиденья от меня дремал парень в наушниках, синевато-белый, без единой кровинки в лице. Что у него там торчало из-под губы, я рассматривать не стал, благоразумно уткнулся в телефон. Экран мелко дрожал. А нет, это, оказывается, руки!

Спокойно, я вроде пока не схожу с ума. Нужно разобраться, составить список.

Вариант первый: инсульт, я на самом деле в коме. Вариант второй: отравление, пельмени по акции были подозрительно дешёвые. Вариант третий… сидел у меня дома на подоконнике, пил мой кефир и что-то сделал с моими глазами.

Я выдохнул, поднял взгляд и посмотрел вокруг. Вагон как вагон, человек тридцать сонных пассажиров. Странных только трое: кондукторша, утопленник через два сиденья и тётка у задней двери, у которой на скулах лежала мелкая серая чешуя, а поверх неё утренний макияж. Остальные обычные люди. Все ехали вперемешку, тёрлись плечами, зевали и смотрели в окна, и вот от этого почему-то делалось по-настоящему нехорошо. Чудовище в подворотне — дело хотя бы понятное, а вот нелюдь с проездным в голове не укладывался никак.

К своей остановке я успел составить правила выживания. Правило первое: не пялиться. Правило второе: они не знают, что я вижу, и пока не таращусь на них, считаюсь обычным человеком. Правило третье: дожить до вечера и вытрясти из гостьи инструкцию и желательно в письменном виде. Список получился короткий, зато мой собственный, а со своими правилами жить всегда легче, чем с чужими чудесами.

Офис встретил родным серым ковролином, и я на радостях чуть не расцеловал турникет. Никого зелёного, никого клыкастого, помятые люди с кофе и понедельничными лицами, хотя сегодня пятница. Сверка ушла ещё вчера, а сам я упал на стул в девять ноль три, и этого, кажется, никто не заметил.

Живём!

В девять тридцать началась планёрка. Элина Викторовна вошла в переговорку, и у меня закоченел затылок.

Она светилась. Ровно, холодно, изнутри. Из строгой укладки выглядывали острые уши с тонкими серебряными кольцами в мочках, лицо осталось тем же, только с более правильными чертами, чем у людей, а в глазах горел непонятный огонь.

Про таких женщин пишут «нечеловечески красива», и до нынешнего утра я считал это фигурой речи. Теперь понял, что это не преувеличение. Скулы, губы, линия шеи — всё вычерчено точнее, чем дано людям, и от этой точности что-то тоскливо ныло за грудиной. Я сообразил, что стою и разглядываю начальницу с открытым ртом, и торопливо уставился в блокнот. Правило первое и оно же последнее для тех, кто забыл. А вся переговорка смотрела на неё как обычно, со скукой и лёгким страхом за квартальную премию.

— Начнём, — сказала эльфийка своим прежним голосом и открыла ноутбук.

Дальше я сидел, смотрел в блокнот и записывал. Логисты получили люлей за сорванную поставку, продажники — за возвраты, Витёк — за то, что Витёк. Мир, в котором эльфийка распекала логистов за недовоз профильной трубы, оказался устойчивее, чем мне казалось в трамвае, и это, как ни странно, успокаивало. Ручка в моих пальцах даже не дрожала, чем я гордился отдельно.

— Тихонов, сверку приняла, с «Уралтрубой» разберутся без нас. — Пауза продлилась на секунду дольше, чем надо. Я поднял глаза, начальница смотрела на меня ровно и без всякого выражения. — Остатки по складу ожидаю к среде. Успеваете?

— Успеваю, Элина Викторовна.

— Хорошо.

Совещание покатилось дальше, а я записал в блокнот слово «остатки» четыре раза подряд, чтобы занять руки.

— Показалось, — сказал я себе. — Смотрела как всегда, ничего она по глазам прочитать не может. Наверное.

— Ты чего такой бледный, Тихоня? — спросил Витёк после планёрки. — Разделала она тебя, что ли?

— Пельменями траванулся.

— Говорил же, жениться тебе надо, в нашем возрасте уже нельзя питаться студенческой пищей. — Он похлопал меня по плечу и уплыл к кофемашине, большой и довольный собой.

День я дожил на автомате: таблицы, звонки, потом склад, и всё это фоном к мысли о запертой в моей квартире остроухой гостье. Как она там? И что хуже — если выйдет или если останется? Первые часа два я вдобавок ловил себя на том, что разглядываю каждого встречного, но к обеду научился отводить взгляд. Отчёт к среде никто не отменял, а за отчётом это как-то забывалось.

После работы зашёл в «Пятёрочку», дома, спасибо гостье, было хоть шаром покати. Взял пельмени, хлеб, сыр и банку вишнёвого варенья, сам не понял зачем. А на кассе опять поймал себя на том, что пялюсь.

Зина была зелёная. Не от дурноты — просто зелёная, вся. Некрупная ушастая гоблинка с широкими скулами и носом, который жил отдельной от лица жизнью. Из закатанных рукавов форменной рубашки торчали зелёные предплечья, и смотрел я почему-то именно на них. А поверх этого я по-прежнему видел тётю Зину в очках, которую знал восьмой год. Улыбнулись мне обе, только гоблинка чуть раньше.